Не могу сдержать улыбки. Детская непосредственность — это так мило! Кажется, Мещеров думает схожим образом. Суровые черты лица смягчаются, а вокруг льдисто-серых глаз собираются задорные морщинки.
— Твой первый заказ, сынок. Скоро станешь настоящим художником.
Мальчик раздувается от гордости, я стараюсь сдержать смех.
— Можете сфотографировать торт, пока не порезали. Долго ему не продержаться…
И после того, как Адам делает кадр, отрезаю кусочек. Сначала детям, потом и Мещерову, конечно.
— Возьмите, пожалуйста, — протягиваю ему блюдце.
Наши пальцы на мгновение соприкасаются, и меня встряхивает. Чуть не роняю это чертово блюдце. Что за реакция такая дурная⁈ А по коже мурашки табуном. Все-таки мужчина передо мной… ох. Не мой типаж, да! Но как хорош…
Мещеров щурится. Его взгляд жжет до алых щек. Отворачиваюсь и делаю вид, что занята исключительно тортом. Но руки подрагивают, ведь он все еще смотрит — чувствую. И это какого-то черта меня волнует!
— Вот, держите, — отдаю кусочки лакомства детям.
Ни Ляйсан, ни Адам не обращают на меня внимания.
И мне ничего не остается, как снова повернуться к Богдану.
— А разве ей уже можно сладкое? — басит вдруг.
— Хм-м-м… Да, врач говорил, то есть… не запрещал.
Аллах. Что у меня с языком? Соберись, Ясмина. И вспомни, как он тебя доставал. А Мещеров, зараза такая, не собирается мне помогать! На его лице расцветает легкая улыбка, превращая неандертальца в плюшевого медвежонка.
— По молодости я загремел к гастроэнтерологам — голодное студенчество, ели всякую бурду. А когда вернулся, как назло, моему соседу по общаге прислали из деревни домашних солений и вяленого мяса. Это было жестоко…
И коротко хохочет. А я просто не могу не улыбнуться в ответ. Оказывается, неандерталец может вести себя по-человечески и вне больничных стен.
— Надеюсь, вы проявили силу воли, Богдан Александрович?
— Не-а… Нахапался от пуза и снова к врачам уехал — на промывание желудка.
Хихикаю, представив Мещерова над тазиком:
— Пять минут удовольствия, и какая жестокая расплата.
— Зато было вкусно! Тетя Соня такую аджику делала — м-м-м, сказка! Клянусь, мишленовские повара передрались бы до визга, чтобы заполучить рецепт. Я потом ездил к ней, — его взгляд туманится воспоминаниями. — Знаешь, лето в деревне — это… что-то особенное. У них и лошади были…
— Ох, только не говорите, что вы научились пахать и сеять.
— Не скажу. Но попрошу обращаться на ты. Если тебе удобно, — добавляет торопливо.
Щекам почему-то становится жарко. Милый Богдан Александрович — это не то, к чему я привыкла. Даже несмотря на его поддержку, когда Ляйсан была в больнице — спишем это на этику. Но сейчас… Рассказывая про лошадей и коров, он кажется настоящим. Мне нравится его слушать.
Дети щебечут о чем-то своем. Адам рисует торт, Ляйсан восторгается и уже хочет быть художником.
А мы с Мещеровым в кои-то веки просто разговариваем. И от этого по коже бегут мелкие мурашки. Ловлю себя на мысли, что мне легко. Богдан умеет увлечь. Про таких говорят «язык подвешен», и мне странно, что он до сих пор не в бизнесе. Уверена, Петр Владимирович с радостью бы это организовал. Но по обрывкам разговоров я успела узнать, что Богдан содержит несколько СТО и не намерен что-то менять.
Необычно…
Но я не лезу. Меня вполне устраивает долгожданное перемирие. Надеюсь, оно продлится до моего отъезда. Сегодня звонила Рая — сказала, что подошла моя очередь оформлять документы.
Богдан
— А я ей говорю, что меня не волнуют ее сопли-слюни. Совсем охамела, представляешь? Нужно было думать, прежде чем третьего рожать…
Марта злится. Размахивает вилкой с кусочком стейка, как дирижёр палочкой, и говорит, говорит, говорит… Ладно бы просто о погоде, но из хорошенького ротика летит один негатив. Клиенты — твари, начальство — нетрадиционной ориентации, коллеги — ленивые сволочи, которые не ценят добро.
После того, как наши отношения вышли на уровень постели, Марта совсем расслабилась и решила продемонстрировать, что недостатки у нее тоже есть. И вроде бы ничего такого, но… Ясмина себе такого никогда не позволяла. Не жаловалась, не скулила о несправедливости бытия — хотя имела на это прав побольше, чем Марта — и не поливала грязью всех вокруг.
Мобильник тихонько вибрирует.
Хватаюсь за него, как за спасение. Мазнув взглядом по экрану, хмурюсь.
— Сын звонит. Я на секунду.
К чести Марты, она совершенно спокойно реагирует на моего ребенка. Знакомиться желания не изъявляет, однако и свое «фи» не высказывает. Думаю, если бы наши отношения дошли до сожительства, проблем бы не возникло. Но есть маленький нюанс — теперь меня коробит от одной мысли, что мы рано или поздно сойдемся. И это хреново…
— Да, Адам, что случилось? — спрашиваю, направляясь к выходу из кафе.
— Пап, у нас учителю куда-то надо… Он сказал обзвонить родителей и предупредить, что шестого урока не будет. Давай съездим на каток?
Черт… Я рассчитывал, что Адам захочет побыть у деда. И можно, конечно, отговориться тем, что Грачевский скучает по внуку, но правда гораздо прозаичнее: я надеюсь увидеть Ясмину.
Хрен его знает почему, хочется и все!