Спи, Ясмина! Сколько можно⁈ Ты вообще-то уезжать собираешься! Но однажды приятная, теперь эта мысль радует гораздо меньше. И к Адаму я привязалась. Такой замечательный мальчик… Я бы смогла полюбить его как собственного сына.
Не выдержав, все-таки встаю и подхожу к окну.
Вглядываюсь в звездное небо. Пытаюсь выдохнуть и начать мыслить здраво, но не получается. Проклятье! Лучше бы Мещеров и дальше вел себя как мудак…
Между деревьями сверкают фары. Наверное, Петр Владимирович приехал. И верно, в ворота въезжает хорошо знакомый автомобиль. Рядом тут же материализуется охрана, а потом и Богдан.
Узнаю его даже в сумраке… Несмотря на холодную погоду, одет в простую светлую футболку и темные штаны. Но даже в домашнем он выглядит великолепно. Беззастенчиво любуюсь мощной фигурой и выверенными движениями. Никакой суеты. Все четко, собранно и… завораживающе.
Будто почувствовав, Богдан резко поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Отшатываюсь.
Сердце опять колотится где-то под горлом, щеки печет, а голова кругом. О Аллах! Это нехорошо. И я совсем не знаю, что с этим делать.
Все-таки ложусь в постель. Засыпаю только под утро и то из-за усталости. Но, кажется, едва смежила веки — как снова вставать. И в этот раз не из-за будильника — кто-то барабанит в дверь.
— Яся! — звучит приглушенно. — Ты спишь еще? Открой!
Еле-еле разлепляю глаза и заставляю себя сесть. Ляйсан недовольно возится, на часах шесть тридцать.
А стук не думает прекращаться.
— Яся!
— Иду…
Буквально на автопилоте доползаю до двери и распахиваю ее. Первый порыв — закрыть обратно. На пороге топчется Георгий. Тот самый охранник, который настойчиво проявляет знаки внимания.
Черт…
— Симпатичный халатик, — оглядывает меня с ног до головы.
Плотнее запахиваю шёлковую ткань. Вот поэтому мне Георгий не нравится. Богдан в свое время хоть и бесил, но не позволял себе пошлостей.
— Что хотел сказать?
— Позвать на свидание… Эй, стой! — ловко просовывает ногу в закрывающуюся дверь. — Какая серьезная, и пошутить нельзя…
— Я сейчас на помощь позову.
Георгий мрачнеет ещё больше. Сверлит тяжёлым взглядом, руки в карманы штанов засунул.
— Шеф собирает всю обслугу. Инга Петровна скончалась.
Сонливость мгновенно испаряется. Таращусь на Георгия, не зная, что сказать.
— Да не пугайся ты так, — машет рукой. — Шеф надолго не задержит. В отличие от кое-кого другого… — кривит губы.
Это что, намек? Плохо соображаю, внимание сосредоточено на другом. А Георгий продолжает:
— … Надеюсь, ты умная девочка и понимаешь, что если у мужика есть бабло, то и в девках недостатка не будет.
Мерзко слышать! Наконец-то взяв себя в руки, захлопываю дверь.
К счастью, Георгий не настолько обнаглевший. А может, все дело в камерах. И меня опять подкидывает. Значит, вчера ночью охрана могла видеть наш с Богданом поцелуй! О Аллах, как стыдно!
Тихонько стукаюсь затылком о дверь. А потом иду в душ. К чему теперь пустые терзания? Нужно взять себя в руки и спуститься к остальным. Тем более Адаму понадобится моя помощь. Надеюсь, мальчик будет в порядке.
Богдан
Смотрю на застывшее лицо Инги. Даже болезнь не могла его испортить, вытравить ту особую аристократичность, которой бывшую наградила природа. Забавная насмешка судьбы, ведь внутри Инга была самым обыкновенным быдлом. А ещё великолепной актрисой, умевшей добиваться своего.
Но и это ей не помогло стать счастливой.
— Похороны состоятся завтра, — нарушает молчание Грачевский. — Не думаю, что Адаму там стоит долго задерживаться.
— Я тоже.
Хватит того, что Инга чуть не умерла в день рождения Ясмины. Жестокие мысли, знаю. Но смерть бывшей пусть немного, но все же запятнала бы этот праздник.
— Сегодня начнем подготовку, — продолжает скрипеть Грачевский. — Людей будет мало. Только самые близкие.
Ну да, как только Инга очутилась на больничной койке, вся ее многочисленная свита испарилась, как будто не было. Но даже тогда бывшая не захотела видеть рядом хотя бы сына. А отца и меня винила во всех бедах.
— Как Адам? — будто угадав мои мысли, спрашивает Грачевский.
— Легче, чем я думал. Но все равно подавлен.
Потому что ещё ребенок. И каковы бы ни были его отношения с Ингой, Адаму хотелось материнского тепла. А Грачевский чуть поворачивается в мою сторону.
— Ясмина очень помогает…
И снова в точку. В груди моментально теплеет. Почти вижу, как Яся сидит рядом с моим сыном, отвлекает его ненавязчивыми разговорами, а взгляд у нее мягкий и теплый, как нагретый летнем солнцем пух.
— Она… хорошая девушка, — отвечаю, наконец.
— Да…
И Грачевский замолкает.
С трудом опираясь на трость, встаёт и подходит к Инге. В полном молчании склоняется и целует ее в лоб. Не нужно быть психологом, чтобы понять — ему больно.
Какая бы Инга ни была, но она его дочь. Единственная и, видимо, действительно любимая.
— Идём, — бросает, не оборачиваясь. — Адам ждёт…
Внука он тоже любит. И наверняка сейчас будет искать в нем утешение. Возможно, предложит пожить некоторое время в особняке. Такое уже случалось.
Вместе мы едем обратно. Как я и предполагал, в конце поездки Грачевский поднимает вопрос о том, чтобы мы остались на неделю-другую.