– Слушай, вот какого ты, вообще, заявился усложнять мне жизнь?
– Ты знаешь.
– Знаю, – мой тяжёлый вздох его не впечатляет, – и не понимаю почему продолжаю с тобой общаться.
– Потому что я тебе нравлюсь, – и Хоффман облокачивается на стол так, что я снова различаю тёмные прожилки в радужке разноцветных глаз.
– Очень, – на выдохе, – особенно, когда находишься вне поля моего зрения.
– Ну, Ки-ир, – он с тихим смешком отодвигается, – ладно ты мне врёшь, но себе-то уже можешь признаться.
– Согласна.
– Что?
– Я тебя целую, ты всё решаешь и исчезаешь из моей квартиры! – интересно, до меня кто-нибудь ещё видел сбитого с толку Хоффмана?
– В чём подвох? – он даже не думает расслабляться.
– В том, что каждый твой визит, в конце концов, уходит куда-то не туда. А так, я тебя поцелую, до тебя, наконец, дойдёт, что во мне нет ничего сверхъестественного и ты переключишься на блондинку из зоопарка.
– На кого?.. А-а. А если не выйдет? – он многообещающе улыбается. – Если я, наоборот, уверюсь, что ты – единственная?
– Тогда я переведусь в другой университет, Хоффман, – и в этот раз я не шучу. – Говорят, в Федеральном неплохой факультет журналистики.
– Думаешь, поможет?
– Тебе – не знаю, а мне очень даже. Как минимум лишусь общества Меркуловой, Глебова и твоего.
Я захлопываю ноутбук, Хоффману он всё равно не понадобится. Вообще, идея так себе и я готова в этом признаться, знать не зная почему решилась. Скучно стало? Адреналина не хватает? Так стоит только позвонить Самсонову и разом отпали бы оба вопроса.
Или действительно пора перестать притворяться и подтвердить что мне, как минимум, любопытно? И это спустя неделю после измены мужа. Совесть? Не беспокоит. И в связи с этим вопрос: а была ли та любовь? Или я талантливо себя в этом убедила?
Грустно осознавать, что в своих проблемах отчасти виновата я сама. Может, Кириллу не хватало именно этого – любви? Только он осознал это первым.
– Ты уверена?
Всё это время Хоффман пристально меня разглядывает, но вряд ли приходит к верным выводам.
– В чём?
– Ещё даже недели не прошло после… – он запинается. – Тебе не станет хуже?
– И от кого я это слышу, Хоффман! Твоя бы воля, ты бы разложил меня на столе ещё в первый визит сюда! – я поднимаюсь и скрещиваю руки на груди. Не лучшая атмосфера для поцелуя.
– Я блефовал, Кир, – поясняет он, словно неразумному ребёнку. – Я не совсем скотина, чтобы разводить тебя на секс в том состоянии.
– Серьё-ёзно?! – у меня нет цензурных слов. – Это теперь так называется? А зажимал меня здесь же, на кухне, ты тоже притворяясь?
– Мне давно не шестнадцать и я в состоянии себя контролировать, – кривится Хоффман, кажется, только сейчас понимая, что наше общение виделось обоим с совершенно разных углов.
– А в шестнадцать не мог? – вырывается помимо воли.
– В шестнадцать я был… плохим сыном, – даже знать не хочу, что он под этим подразумевает.
– Хоффман, а вот скажи мне, по-твоему, я склонна к насилию? – он явно пытается предсказать поворот диалога, но даже я бросила это дело. – Или к каждому бросаюсь с намерением разбить нос? Ты, аналитик хренов, считаешь, что я сделала это почему?
– Выпустить пар? – хмыкает он и резко отступает, примирительно поднимая руки. – Всё, я понял, повторять не обязательно.
– Да потому, что ты достал меня со своими приставаниями! Ты, вообще, в курсе как выглядят утешающие объятия?!
– Показать?
И эта его насмешка меня добивает. Кажется, я всё же собираюсь повторить свой подвиг, но Хоффман перехватывает мои руки и заключает в объятия. Утешающие, ага.
– Целоваться будем? – радостно улыбается он.
– Давай уже, Хоффман! И вали, пока я хоть как-то держу себя в руках.
– Ты держишь? – мой взгляд гораздо красноречивее слов. – Понял, молчу. Но, по условиям договора, целовать меня должна ты.
Идиотская идея. И я однозначно зря согласилась. Потому что внезапно накрывает осознанием. Я слишком давно не целовала никого, кроме Самсонова.
И перехватывает дыхание, а все силы я отдаю на то, чтобы Хоффман не заметил мою растерянность. Сейчас вместо крепкого захвата – лёгкие объятия. Едва ощутимо он приподнимает моё лицо за подбородок, встречаясь взглядом. И почти не дышит.
Всё-таки в его глазах – какой-то особый магнетизм.
Потому что одной рукой я обнимаю его за шею и касаюсь губ губами. Легко. Ненавязчиво. И он перехватывает инициативу. Но вместо обжигающей зноем пустыни – лёгкий средиземный бриз. И я увлекаюсь.
Когда мы отстраняемся друг от друга я недовольна. Собой.
– Выходи за меня, – взгляд затуманен и, в целом, Хоффман не в адеквате.
Без слов я отталкиваю его, стремясь оказаться как можно дальше, хотя бы в условиях маленькой кухни. Хоффман удерживает за запястье и снова притягивает к своей груди, необоснованно бережно. Словно Кружевницу из дрезденского фарфора.
– Я серьёзно, Кир, – он не позволяет себе ничего лишнего, практически не касается, и взгляд уже совсем другой. – Выходи за меня замуж! Я не стану тебя ни к чему принуждать, подожду сколько нужно. Обеспечу тебя и сына всем.
– Для чего? – я прикусываю язык, с которого так и рвётся насмешливое: «Хоффман».
Он молчит.
