Ладно я. Встану, отряхнусь и назло всем дальше пойду. Больно, но не смертельно. Но, блин, про детей почему не подумал, когда с этой шалашовкой связался? Почему не подумал о том, каково будет им, если они узнают про похождения и левого «братика»?
Почему за мужскую слабость зачастую отдуваются не только женщины, но и дети?!
Меня бомбило, но я молчала.
Во-первых, потому что не хотела еще больше пугать и травмировать Киру скандалами. А, во-вторых, видела, как поменялся Глеб.
После того, как последствия его измены отрикошетили в Киру, его тоже словно подменили. Я знала, что он устроил Ольге разбор полетов, прикрутил по всем фронтам так, что она лишний раз дернуться не могла. Нанял человека, который докладывал о каждом шаге белобрысой проблемы. И как только она хотя бы глядела не в ту сторону – шла жёсткая реакция. Больше не было полумер, шаг влево, шаг вправо – расстрел. Охотница одним местом за чужими деньгами в полной мере прочувствовала, что это такое, когда внезапно выясняется, что ты не самая умная, и что объект охоты может показать такие когтищи, что страшно шевельнуться.
Но главное не это.
Главное — его отношение. Он был рядом. Не ждал от меня помощи, не ждал, что я сама все объясню и разрулю, избавив его от хлопот, а сам исправлял свои ошибки. Делом, а не пустыми словами доказывая перепуганной Кире, что семья для него – это самое ценное в жизни. Они проводили вместе много времени, разговаривали, смотрели вместе фильмы, что-то обсуждали, вместе делали по дому, и Кира успокаивалась и снова улыбалась.
Он тоже улыбался. Но когда оставался один, когда думал, что его никто не видит, устало прикрывал глаза ладонями и сидел не двигаясь.
Я чувствовала, что ему плохо. Чувствовала, что он жалел и места себе не находил из-за случившегося.
А что ты хотел, милый? Отдача всегда настигает, как ты ни прячься, как ни беги.
И все чаще в голове крутились мысли о том, что будет дальше.
В жизни всякое случается, и порой приходится сталкиваться вот с таким уродливым, пошлым, постыдным. Таким мерзким и болезненным, что душа выворачивалась наизнанку.
И тут уж каждый сам выбирает, как на это реагировать. Кто-то будет страдать, выть ночами, наматывая сопли на кулак, биться головой об стену и думать о том, что все, жизнь закончена – лучшие годы спущены в унитаз, дальше только непроглядная тоскливая мгла. Кто-то облегченно выдохнет и вырвется на волю из давно изживших себя отношений. Кто-то замкнется в себе. Кто-то переболеет и перевернет страницу, потому что не захочет тратить свои драгоценные ресурсы на бесконечные страдания.
Это воля каждого. И каждый вправе сам решать, как реагировать на такие ситуации.
Я выбрала – жить дальше. Нормально жить. Без постоянных рефлексий, без оглядок и сожалений. Сложно? Да. Но я слишком люблю саму себя, свою жизнь и свое спокойствие.
И я не хочу, чтобы мои дети жили с несчастной матерью, видели истерики, неврозы и прочие прелести. Не хочу, чтобы они думали, будто в чем-то виноваты, и будто из-за них все это случилось. Не хочу одна растить малыша, который родится следующей весной.
Я бы смогла, справилась.
Но я не хочу.
Как и доказывать не пойми что и не пойми кому. Типа, я такая крутая, что и в горящие избы с разбегу, и коней табунами валю. Все сама, преодолею, превозмогу.
Могу. Но не хочу. Ни преодолевать, ни превозмогать, ни что-то там строить заново. И все у меня в порядке с гордостью! В полнейшем. Просто я уже не в том возрасте, чтобы жить по принципу: назло маме отморожу уши. Сейчас в приоритете я. Мои дети. Мои желания.
И нет, я не терпила. Я просто слушаю себя и то, что нужно мне. А еще смотрю. Широко открытыми глазами наблюдаю за Глебом.
Если бы я что-то заметила, почувствовала хоть какой-то намек на неискренность, на то, что он делает это все только ради того, чтобы сохранить теплое местечко и закрыть рот нелюбимой жене, я бы снесла все преграды на пути к свободе. Ушла бы в ту самую новую жизнь, о которой говорят любители радикальных мер, и не оглянулась.
Но я видела только одно – искреннее желание все исправить, страх потерять семью и раскаяние.
Как ни крути, мамино пресловутое «каждый имеет право на одну ошибку» не было лишено смысла. Осталось только научиться заново дышать, найти опору, островок спокойствия.
Вроде у меня даже начало получаться
А потом случилось это…
Мне позвонили.
Звонок поступил около полудня с неизвестного номера, и первое, что я услышала – это тишина. Острая, надрывная, хлесткой пощечиной прошедшаяся по и без того взвинченным нервам.
И тут же сердце сжалось от тревоги и дурных предчувствий. Хотелось бросить трубку и спрятаться, а на глаза сами собой навернулись слезы.
Чтобы справиться с невыносимой тоской, в один миг охватившей все мое существо, я положила руку на едва заметный живот, с невообразимым трудом проглотила ядовитый ком, вставший поперек горла:
— Слушаю, — получился не то шелест, не то шепот. На большее у меня не было сил.