Изменить 6-го полностью

— Я стояла спиной, когда он схватил меня, — хрипло выкрикнула Моллой. — И я решила, что это ты... Я приняла его за тебя, Джоуи! Но это был не ты. Не твои руки на моем теле, не твой язык на моей коже, не твои пальцы в моих волосах, и я уже не знаю, что мне чувствовать.

— Господи Исусе, — содрогнулся я.

Казалось, моя ненависть к себе достигла пика, но тут Моллой открыла рот и обрушила на меня свою правду.

— Поэтому да, я на тебя злюсь, — прорыдала она. — Наверное, это неправильно, наверное, во мне говорят эмоции, но я злюсь, и страдаю, и готова тебя убить. — Голос у нее дрогнул, из горла снова вырвалось рыдание. — Я осталась в твоем доме ради тебя. Присматривала за твоими братьями ради тебя. За последние полтора года я страдаю только из-за тебя. Страдаю, потому что люблю тебя!

Я ощущал аромат ее духов на своей коже, чувствовал источаемую ею боль, когда Моллой, глядя прямо мне в глаза, вырвала из моей груди сердце. Именно этого я любой ценой пытался избежать.

Я зарекся влюбляться — и все равно влюбился. Зарекся подпускать ее близко — и все равно подпустил. Все, что меня так пугало, я делал с ней, делал ради нее, потому что любил. Потому что на меньшее она бы никогда не согласилась.

Я не знал, какие слова подобрать, чтобы все исправить.

Не знал, какими словами ее утешить.

Но отмахнуться от ее обвинений или отрицать их я не мог.

Как ни горько было их слышать, но она говорила чистую правду.

Я причинял боль ей, она мне, так уж повелось, но теперь Моллой видела во мне отца, а я в ней — собственную мать.

Моя голова обреченно поникла.

Дыхание сперло.

Чтобы не наговорить лишнего, я решил держать язык за зубами и, быстро поднявшись с постели, потянулся за одеждой.

— Что ты делаешь?

Я не ответил.

— Джоуи.

Не мог.

Превозмогая невыносимую боль в груди, грозящую сокрушить диафрагму, я сосредоточился на голосе разума.

Отключись.

Перестань чувствовать.

Прислушайся я к нему изначально, ничего бы этого не случилось.

Гребаное сердце меня подвело, обрекло на ненужные страдания.

Разум встал у руля, а осколки искалеченного сердца рассыпались по полу ее спальни. Я принялся натягивать одежду. Двигаясь механически, как на автопилоте, я оделся и, оглушенный ее душераздирающими рыданиями, направился к окну.

— Нет, нет, нет! Пожалуйста, не уходи. — Моллой встала с кровати и бросилась ко мне. — Прости, Джо. Прости! Я так раскаиваюсь... очень прошу, останься.

— Мое предложение остается в силе. — Я отстранился, пресекая ее попытку обнять меня и поцеловать. — Если передумаешь насчет заявления, можешь рассчитывать на мою поддержку.

— Не уходи.

— Извини. — Я ласково оторвал ее руки от своего тела, прижал их ей к бокам и попятился к окну, мечтая убраться от этой девушки как можно дальше, пока не натворил новых непоправимых бед. — Люблю тебя.

— Джоуи!

— Еще увидимся, Моллой!

Я вскарабкался на подоконник и растворился в ночи.

Вскоре я очутился перед знакомым домом — руки в кармане худи, сердце растерзано в клочья, голова покорно опущена.

С обреченным вздохом я побарабанил костяшками по разрисованной граффити фанере, закрывавшей выбитую стеклянную панель на входной двери.

Когда створка распахнулась внутрь, меня упрекнула только совесть, вопившая: «Придурок!»

— Линчи? — Шейн, застыв на пороге с сигаретой в зубах, ждал объяснений моему внезапному появлению.

— Мне нужно где-то перекантоваться пару дней, — сообщил я.

— Папаша опять чудит?

Шейн пристально вглядывался в меня, высматривая синяки, из-за которых я ночевал у него бессчетное количество раз.

Я молча кивнул.

— А почему не перекантуешься у своей красотки?

— Там глухо.

— Реально? — Шейн поднял брови и достал изо рта сигарету. — В смысле — глухо?

Я пожал плечами, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать.

— В смысле, ей надоело расхлебывать мое дерьмо. Так можно у тебя перекантоваться или нет?

Выпустив облачко дыма, Шейн посторонился и жестом пригласил меня внутрь.

Развернись и уходи.

Просто, мать твою, уходи.

И куда?

Домой?

К Моллой?

Тебе некуда идти.

У тебя ничего нет, баран.

Ты ничто.

Обреченно склонив голову, я поплелся в дом.

46

МАМЕ ВИДНЕЕ

ИФА

Следующие несколько дней я прогуливала школу, а на работе сказалась больной — была слишком раздавлена и измучена, чтобы думать о чем-то, кроме кошмара, в который превратилась моя жизнь.

Мир разваливался, и посреди этого хаоса единственным разумным решением было довериться маме. Узнав о моей беременности, она хлопотала вокруг меня, словно добрая фея.

Когда я чувствовала себя наиболее уязвимой, готовой рухнуть в пропасть, мама бросалась на выручку и успевала подхватить меня. Она стала моей опорой, путеводной звездой. Да, мама сильно разочаровалась во мне — точнее, из-за меня, как она тактично выразилась, — однако ее поддержка делала мое самое туманное будущее относительно терпимым.