По крайней мере, она может утешаться тем, что окружила его любовью перед смертью. О господи! Может, и это не совсем правда. Она злилась на него даже тогда, потому что он отказывался бороться за свою жизнь. Она считала, что он полностью сдался задолго до того, как не осталось надежды на выздоровление. Оглядываясь назад, она понимает, что ее суждения не были здравыми. Да и быть не могли. Она была сама не своя от голода, холода и страха за то, что другие не выживут. Этот страх — что ты будешь последней, оставшейся в живых — был хуже всего. Страх рождал в ней гнев. Почему отцу позволено умереть, а она должна и дальше нести бремя жизни?
Но была и любовь, даже в те дни. Под конец будто распахнулось окно в его душу, и он позволил ей стать ближе. Он говорил с ней с нежностью, которой она не видела от него годами. «Я совсем не голоден, Анюта, душа моя, просто устал». Он улыбался и брал ее за руку. Все стало так просто. Она была его дочерью, и он любил ее. Ему больше не нужно было беспокоиться о том, какие беды он навлечет на нее, потому что он знал, что умирает.
Теперь, когда она понимает, как сильно он боялся, до нее дошел смысл и другого его высказывания, над которым она в то время ломала голову: «Как только я умру, обо мне сразу забудут». Он произнес это без следа горечи или обиды, на его губах даже играла легкая улыбка, как будто ему удалось добиться значительного успеха. Он имел в виду, что имя Михаила Ильича Левина скоро выветрится из людской памяти, и его семья будет в большей безопасности. Его больше не смогут вызвать ни на какую комиссию. Его произведения не станут разбирать по косточкам, чтобы потом отвергнуть. Ни один писатель не сможет предать его, чтобы спасти собственную шкуру. Больше не будет угрозы исключения из Союза писателей, которое, если бы случилось, могло бы открыть охоту на него и всех, кто с ним связан. Но человек, призрак которого не давал ее отцу спать по ночам, все еще жив. Тысячи, миллионы вокруг Сталина умерли, а он — будто бессмертный, как безжалостные древнегреческие боги. Они думают: «Конечно, он скоро умрет», но он все не умирает. А теперь еще и Волков.
Когда Андрей ей все объяснил, Анне пришлось признать, что выбора у него не было. Он должен был взяться за лечение мальчика. Спорить с Волковым было скорее опасно, чем бесполезно. Даже учитывая всю бессмысленность, с профессиональной точки зрения, этого решения. Волков бы просто подумал, что по какой-то причине, скорее всего, способной бросить тень на репутацию Андрея, он старается не иметь с ним дела. Хотя в глубине души он бы, конечно, понимал истинную причину и, вероятно, даже получал бы от этого удовольствие. «Им нравится держать нас в страхе, — думает Анна, — это делает их сильнее».
То, что Волков прицепился к Андрею, — одна из тех случайностей, от которых не могут уберечь никакие годы предосторожностей. Опухшая и покрасневшая нога ребенка — и все предпринятые ими меры безопасности летят к чертям. «Волков хочет меня. Он считает, что именно я должен присматривать за его мальчиком», — сказал Андрей.
Благоволение такого человека случайно и потенциально смертельно опасно, как раковая опухоль, что привела его ребенка в больницу. Андрюша сказал ей, что мальчика зовут Юра, но Анна отказывается называть его по имени даже наедине с собой. Тогда придется признать, что он действительно существует.
Она всегда была осторожна. Дважды обдумывала каждый шаг, молчала, когда хотелось высказаться, говорила, когда предпочла бы смолчать. Если бы она могла укрыть свою семью плащом-невидимкой, она бы так и сделала. Но это невозможно. Это глупейшее из заблуждений. Ее тошнит от всех этих фраз: «Не нарывайся на неприятности», «Веди себя тише воды ниже травы», «В закрытый рот муха не залетит».
Вранье все это. То, что ты станешь себя принижать, не будешь высовываться и попытаешь стать невидимой, никак тебя не защитит. Ты просто превратишься в пустое место, вот и все.
Анна складывает шитье, встает и идет в Колину комнату. Она бросает взгляд на часы, быстро подходит к пианино, опускается на колени перед банкеткой, поднимает крышку, достает стопку нот и аккуратно кладет ее на пол. Наклонившись вперед, она некоторое время сидит неподвижно, глядя в пустой нотный ящик, затем встает, возвращается в гостиную и роется в ящике с инструментами в одном из шкафов. Потом возвращается с небольшой отверткой в руке. Снова став на колени, один за другим она выкручивает шурупы, которыми крепится дно банкетки. Когда они достаточно ослаблены, она поддевает его, засунув отвертку в зазор между ним и стенкой, и, покачав ею, медленно вынимает.
Под вынутой фанеркой находится второе дно и потайное отделение, в котором лежит несколько записных книжек и альбомов для рисования, а под ними, в самом низу, — разрозненные листы.
Анна берет одну из записных книжек. Она исписана почерком ее отца. Даже теперь, когда она уже не однажды открывала эти книжки, она всякий раз испытывает болезненный укол совести. Почерк — часть человека. Ей кажется, она слышит голос отца:
