А эта фигура, выглядящая как старушка, — ее одноклассница Таня. Если бы она выжила, ей сейчас тоже было бы тридцать четыре, как и Анне, но она слышала, что Таня умерла. Рисунок Анна сделала по памяти, после того как случайно наткнулась на Таню, пытавшуюся ручной дрелью просверлить лед канала, чтобы набрать воды. Водопровод в Танином доме больше не работал, а сил дойти до Невы, где вода была чище, у нее не было.
Тут не один десяток рисунков. Вот листок, вырванный из отцовского Шекспира. Марина попросила ее сделать этот набросок сразу после того, как отец умер. Он лежит замороженный, исхудавший до костей, волосы обледенели сосульками.
Марина сказала: «Ты должна рисовать все, Аня. Однажды люди захотят узнать о том, что с нами случилось».
Но Марина ошиблась. Людям пришлось похоронить свои рассказы. Властям угодна приемлемая версия событий, а не правда. И уж точно не правда ленинградцев. Анна зарисовывала Сенной рынок с его жуткими торговцами мясом, о происхождении которого лучше было не думать. Она нарисовала портрет мужчины, укравшего у нее санки с дровами, добытыми с таким трудом, и лицо Зины, когда она пришла к ним в квартиру с мертвым младенцем на руках. На самом дне потайного отделения лежат рисунки большого формата: их квартира, и в ней бесформенные, неопределенного пола фигуры тесно жмутся вплотную к растопленной буржуйке; комната отца, теперь Колина, где лежат отец с Мариной, оба мертвые. Иней, густой, как мех, покрывает их полностью. Анна рисовала с такой одержимостью, словно только рисование и могло помочь ей остаться в живых. Вот Марина, снова живая, тщательно сдирает верхний, раскрашенный слой Колиного игрушечного замка, сделанного из папье-маше. Мучной клейстер, скрепляющий слои газеты, очень питателен. Это папье-маше они сварят и съедят.
Она до сих пор представляет, как укачивает маленького Колю в промозглой темноте полуночной квартиры. Он такой худенький, что она может пересчитать все его ребрышки. Он уткнулся личиком ей в шею, причмокивая губами во сне. Она носит его на руках всю ночь, потому что боится, что без ее тепла он замерзнет и умрет.
Почему мы считаем, что настоящее сильнее прошлого? Между ними нет никакой границы. Прошлое живо и ждет своего часа. И она, и Андрей отвернулись от него, потому что у них не было выбора, но оно только приобрело над ними большую власть. Какая-то ее часть никогда не покидала той промерзшей комнаты.
Она переворачивает страницы. Теперь на рисунках листья одуванчиков, ряды капустных кочанов, тугих и плотных. Вот снова Коля: ложкой ест овсянку из миски и застенчиво улыбается. Другой рукой он прикрывает тарелку, но старается есть «красиво». Они больше не голодают. Вот бригада женщин, метущих улицу. Она слышит, как метлы скребут асфальт, и чувствует, как горят мозоли на ладонях. Все эти наброски сделаны наспех, часто по памяти. Но правду говорят: чем больше рисуешь, тем лучше у тебя получается.
Сейчас она не решается даже начать. Чувство настоятельной необходимости ушло, и ей снова стало очевидно, насколько несовершенна и слаба ее техника. Иногда она завидует Коле, который готов часами сидеть за инструментом, импровизируя, балуясь, играя в шутку и всерьез.
Да и кто сейчас захочет смотреть на ее рисунки? В какой-то момент она думала отдать их для блокадной выставки, но теперь рада, что этого не сделала. Выставка была опечатана властями, как будто превратилась в место преступления. Экспонаты где-то рассеялись. Ее рисунки тоже пропали бы, а то и вовсе были бы уничтожены. Тому, что на них запечатлено, не предназначено было остаться в народной памяти.
В конце концов, почему Ленинград рассчитывал на особое отношение?
За это он и был наказан.
«Если бы мои рисунки уничтожили, продолжали бы они где-то существовать просто потому, что были нарисованы?» У Анны нет ответа на этот вопрос.
На дне лежит альбом с ее самыми последними работами. Среди них зарисовка Пискаревского кладбища. Заросшие травой братские могилы покрывают собой огромное, неухоженное пространство. Высоко в летнем небе над ним плывут безразличные облака. Крошечные людские фигуры маячат на границах рисунка. Говорят, когда-нибудь кладбище облагородят, построят настоящий мемориал в память всех умерших.
Но Анна считает, что вопрос не стоит так: помнить или забыть. Прошлое живо. И оно берет свое.
Андрей снимает трубку.
— Это Бродская, — говорит голос на том конце. — Я получила результаты биопсии Волкова.
Он молчит, ждет.
— Вы сможете подойти?
— Конечно.
