Он так и не добрался до мебельного. И до хозяйственного тоже, хотя нужно было много всего: и постельное белье, и полотенца, и всякая другая домашняя дребедень. В конце концов, устав спать на диване и вытираться рваньем, он сделал огромный заказ в интернет-магазине и устроил скандал службе доставки, когда машина пришла на час позже обещанного. Проверять ничего не стал, выдал курьеру положенную сумму и отправил восвояси.
Уже вечером, вернувшись домой, распаковал матрас и отволок в спальню, где и выяснилось, что он не подходит по размеру. То ли в магазине ошиблись, то ли он кликнул не туда. Андрей походил вокруг кровати: с двух сторон свисали сантиметры, не поместившиеся в деревянный короб; в центре матрас прогнулся, став похожим на гамак.
Он не стал звонить в магазин. Каждый вечер ложился на упругое ложе, раскинув руки и ноги. Ладони чувствовали небольшой подъем, скользили по новой простыне. Гладкость белья, его свежий, чуть химический запах, усталость от прошедшего дня и ожидание дня следующего убаюкивали и расслабляли. Иногда он так и засыпал, в позе витрувианского человека, иногда сворачивался клубком в своей колыбели, закрывал глаза, безмятежно и радостно, как ребенок, не ожидающий плохого – ни завтра, ни послезавтра, никогда.
Сны приходили цветные, но неразборчивые; струились шелками, обнимали бархатом, холодили льном. Он просыпался без будильника, что-то быстро ел, запивал растворимым кофе и бежал к метро.
Сорок минут под землей, еще пятнадцать – пешком по длинной теплой осени, расстилающей перед ним недавно окрашенное полотно: охристое, желтое, багряное с примесью зеленого и голубого. Вон той, с темно-медовыми глазами и волосами цвета древесной коры, пошли бы теплые тона. А этой нужно что-то в оттенках молодого красного вина. Или цвета сливы, большой, круглой, розово-сизой.
Андрей смотрел на прохожих, отмечая взглядом каждую женщину: походка, взгляд, настроение. Осень щадила их, не торопилась переодевать в темное и тяжелое, благоволила к многоцветью и невесомости. Но на юбки, блузы, ветровки Андрей внимания не обращал. Он знал, какие они были под одеждой, каждая из проходящих мимо. Знал с самого детства.
Перед ним раздевались, не смущаясь. Но он, бывший для клиенток матери невидимкой, все видел и замечал: груди, спины, задницы; пропаханные тесными резинками борозды на мягких животах; обильную женскую плоть, прущую из тесного белья. Он не помнил красивых – ни одной. Тогда ему казалось, что у матери шили только старые и страшные. Не потому ли прежний Андрей Барганов так не любил примерок? Научился на глаз определять тип фигуры, прикидывать размер, обхват груди, талии и бедер; выработал свой стиль – раскованный, не стесняющий движения. Free size, свобода для мастера и клиента, надежное укрытие для несовершенного человеческого – женского – тела… Андрей застыл на месте. Какие очевидные, какие смешные в своей детской наивности побуждения, какие глупые страхи определяют порой выбор, кажущийся взрослым и осознанным!
Идущая следом женщина не успела отреагировать на его резкую остановку, ткнулась в спину большой мягкой грудью, мурлыкнула мягким контральто извинения, обогнала. Андрей двинулся следом, невольно подстраиваясь под ее энергичный шаг и глядя на ягодицы, которые арбузно перекатывались под узкой юбкой. На волне возбуждения всплыло в памяти слово из курса по истории искусства – каллипига, прекраснопопая. Прекраснопопая, прекрасноногая, прекраснорукая, прекрасношеяя, прекрасная вся, от головы до пят!
По бетонной лестнице в подвал Андрей спускался вприпрыжку. После сорока он обрюзг и размяк; тело, всегда сухое и подтянутое, вдруг стало как задницы у меховых зверушек, набитых вперемешку мелкими шариками и обрывками синтепона. Но за эти два месяца подтянулся, окреп и словно потерял в весе. Двигаться стало легко: его тянуло вверх, поддергивало к небу, будто к макушке была привязана сотня воздушных шаров.
И еще он стал много улыбаться. Он, может, за всю жизнь столько не улыбался, как за последние шестьдесят три дня. Он был улыбчив даже на встрече с деловым партнером Вальки, Рустамом.
– Андрей, ты мужик! Я человек простой, что думаю, то и говорю. Валя тебе доверяет, а я Вале верю как себе, как маме своей не верю, как жене своей не верю! Кто вообще женам верит, да-а? – Рустам смеялся лающим смехом, щурил глаза и масляно щерился. – Будем работать вместе, да-а? Ты смотри пока, привыкай, мы поможем! Валя поможет, Рустам поможет! Я Вале верю, а он говорит – ты крутой! Мы тебе поможем, ты нам поможешь, будем бабки лопатой грести!
Андрей в течение всего разговора давил в себе неприязнь. Очевидная нерусскость Рустама его не напрягала (как могла бы лет пятнадцать-двадцать назад), но раздражали и выводили из себя нахрапистый напор и простота, в которую не верилось: из-за оскала кривоватых зубов, жесткого блеска в темных глазах, из-за утрированного акцента, который Рустам то включал, то выключал, словно щелкал невидимым тумблером.
