– Кать, ну ты вспомни этих макак! – Ленка всплеснула руками. – Они все были какие-то… глумливые. Для взрослых – нормально, даже, можно сказать, хорошо. Но для детей вообще не годится! Я, конечно, завтра ее телефон поищу, на безрыбье и обезьянки сойдут. Но она ведь еще и копуша, каких поискать! Вспомни: мы заказали у нее рисунки в январе и только-только к осени получили. Она все что-то переделывала, перерисовывала, перфекционистка хренова. Что там чай мой? Остыл, наверное. Нальешь новый? В горле пересохло, начну сейчас хрипеть как придушенный удавом кролик. Или зайчик.
Катя, посмеиваясь, отправилась на кухню. Вернувшись, поставила на стол перед задумчиво смотрящей в окно Ленкой чашку и блюдце:
– Вот. Бог с ней, с фигурой, булку слопаешь – сразу полегчает, и голова начнет работать.
– Булка?! – Ленка восторженно ахнула, повернулась, потянулась рукой к блюдцу. – Ох, черт!
Черт, черт, черт! Катя кинула на стол висевшую на стуле шаль: ветер вчера шарашил прямо в окно, и она укутала плечи, пока сидела тут вечером, разложив перед собой карандаши, фломастеры, набор пастели. И альбом. Что с альбомом?! Цел, слава богу! Большая часть чая впиталась в скатерть, немного пролилось на Ленкины колени и Катины ступни, остатки промокнули шалью.
Пока они суетились, пока все убирали, Катя то и дело смотрела на альбом и даже один раз почти произнесла «хочу тебе предложить», но остановила себя. Разве это правильно: вот так, с бухты-барахты? Только поставит в глупое положение и себя, и Ленку. Ей наверняка не понравится, сказать об этом впрямую она не решится, будет юлить и даже, возможно, похвалит. И это встанет между ними стеной, если не каменной, то стеклянной. Или будет похоже на тоненькую пищевую пленку, в которую Катя заворачивает Таше бутерброды. На первый взгляд все вроде по-прежнему: видно, слышно, даже дотронуться можно. Но не так, как раньше, совсем не так.
– У тебя сильно брюки намокли? – Катя потрогала рукой Ленкину ногу. – Надо, наверное, феном посушить. Снимай.
– Да ну их, брюки эти дурацкие! Я на машине, доеду мокрая. – Голос у Ленки был усталым и расстроенным. – Надо домой. Ты подумай еще про художника, ладно? Может, в интернете пошарить? Может, какие-то есть сайты, где они предлагают свои услуги. Или к конкурентам сходить, посмотреть, кто им детские книжки иллюстрирует. Только наверняка всех приличных расхватали давно, как думаешь? И сто́ят они, наверное, как крыло от самолета. Или заняты, а у нас сроки жмут как трусы меньше на пять размеров. Ну чего ты ржешь-то опять, балда? Эх. – Ленка махнула рукой, скорчила рожу, обняла Катю и звучно чмокнула в щеку.
– Лен, – пробормотала Катя, не вылезая из Ленкиных объятий, – я тебе показать хотела… Ты посмотри, ладно? А потом скажи. Только честно. Честно-честно, как будто не мне, а чужой тетке, которая к тебе на работу пришла устраиваться. Ладно? Обещаешь?
Через пять минут подруга и начальница, в очередной раз посмотрев влюбленным взглядом на Катю, потом на раскрытый альбом и снова на Катю, взяла ее за руку, отвела к дивану, усадила рядом с собой:
– Значит, так. Ты завтра на работу не приходишь, поняла? Все, что ты собиралась делать дома, договоры, тексты, что там у тебя еще, я заберу и поручу кому-нибудь другому. А стихи на мыло кину. И ты сначала дорисуешь… что там у тебя? Пословицы и поговорки? Для Ташиной школы, ага. Я, кстати, думаю, что ничего дорисовывать не надо, все и так прекрасно. Не можешь закончить, просто прекрати, а то превратишься в эту… обезьянью перфекционистку. В общем, заканчиваешь и приступаешь к нашей первой детской книжке. Ты давай головой не мотай! Я твой начальник или кто? Сколько времени тебе нужно? Неделя? Дней десять? Лучше бы за неделю, конечно. Но как сможешь.
Провожая Ленку, уже на пороге Катя спросила:
– Как хоть зовут-то этого поэта?
– Павел. И он не хочет под своим именем печататься. Придумал себе псевдоним – Паша Ёжиков. И настаивает, чтоб обязательно были точки над Ё. Потребовал, чтоб это было прописано в договоре, представляешь?
Все ее мальчики и девочки, все птицы и звери, даже эльфы с орками были похожи на него, хоть чем-то, хоть самую малость. Вот еж в джинсовой курточке поправляет модную стрижку, отставив узенький локоток. Волк смотрит на нахального зайца чуть исподлобья, но не зло, а скорее равнодушно. У кокетливой лягушки – его разрез глаз. Уши смешного и неуклюжего великана – с круглыми, будто припухшими мочками. У упрямой овцы – завитушка на лбу, точь-в-точь как была у него, у Андрея. И – надо же! – меч в поднятой руке бесстрашного эльфийского рыцаря чем-то похож на портняжные ножницы. Ленка долго перебирала рисунки, изредка поглядывая на Катю. И молчала.
– Ну как тебе, Лен? – Уже десятая книжка (или двенадцатая?), а она все как в первый раз: получилось или нет, подойдет или надо переделывать, а то и искать вместо нее, бестолковой недоучки, кого-нибудь другого – необыкновенного, талантливого, настоящего художника. – Лен, ну что ты молчишь? Плохо, да?
