Выходные пролетели незаметно. На работе всё было по-прежнему — Роза в своей неизменной сиреневой кофте, обед в тишине, стеллажи с ароматным мылом. Фасовки было мало — девчонки в предыдущей смене постарались. Месяц назад пришёл новый кладовщик. На второй день его работы они всю смену провели вместе с Ветой — она помогала ему собирать заказы, рассказывала про тонкости и нюансы, где что лежит, как лучше упаковать и чтобы не забывал проверять сроки годности и пересчитывать. Макс был весёлым парнем, легко всё схватывал, работу воспринимал легко, с юмором, но не косячил, к делу относился серьёзно. Параллельно с работой, пока они бегали к полкам и обратно к столу, где раскладывали товары и проверяли накладные, Макс рассказывал о себе. Биография у него была богатая. В юности был спортсменом, жил какое-то время в Италии вместе со своей девушкой, которая была старше его на восемь лет. Он серьёзно взялся за дело и уже через несколько часов, вникнув во все тонкости, стал предлагать что-то своё. У них была слаженная команда, всё давно просчитано, схемы отработаны, механизм функционировал без сбоев. Каждый человек знал всё о магазине, и каждый мог заменить любого другого сотрудника при необходимости. Но Макс сразу принялся активно вносить свои предложения и пытаться все переосмыслить и улучшить. Приходилось на каждом шагу ему объяснять и разжёвывать, почему делается именно так, что к этому пришли на опыте и в результате множества попыток, более неудачных, поэтому сейчас всё вот так и вот этак, это наилучший вариант. И ладно бы он просто по незнанию спрашивал, пока вникает и не знает подробностей, но с течением времени это только усугубилось. Он не хотел делать как надо, он хотел делать по-своему. Дошло до того, что даже сама владелица магазина беседовала с ним как-то раз, долго и терпеливо, но даже с ней он спорил и не хотел ничего слушать. Он знал лучше. Вету он раздражал, но она относилась к нему лояльно, в обед он иногда присоединялся к ним с Розой, и всё время, пока они ели, он ни на минуту не замолкал, разглагольствуя о себе и только о себе. Вставить хоть слово можно было и не надеяться. Поначалу Вета пыталась, но потом поняла, что это бесполезно. Он заканчивал одну мысль и начинал следующую, и его совершенно не интересовало, что думают по этому поводу его слушатели. Именно слушатели, а не собеседники, потому что ему нужны были только уши, только публика. В первый день его работы они с Ветой вместе пошли к метро после смены, и она уже тогда поняла, что её ждёт.
«Удивительно, — думала она, — как некоторые люди считают, что если они только что тебя узнали, значит, ты только что возник на свете, и они тебе сейчас расскажут, как жить. Ведь у тебя нет своего опыта, мыслей и вообще головы даже не было ещё с утра. Будто ты сотворился только в тот момент, когда вошёл в комнату, и он увидел тебя. И сейчас вывалит на тебя все свои взгляды, ведь они единственно верные и вообще гениальные.»
Она устала, хотелось есть, и максова трескотня начинала нервировать.
«Просто некоторые люди очень хотят поделиться своей личностью с тобой. Но это тяжело выдержать. Тут свою-то личность еле тащишь изо дня в день, а на тебя еще другую наваливают, как тяжеленное, душное ватное одеяло. Это невыносимо.»
Но вскоре Вета выдохнула с облегчением — ехать им нужно было в разные стороны. Она устало плюхнулась на сиденье, включила в плеере музыку.
По сути, в моей жизни не так много людей, — думала она. — Родственники, с которыми я не вижусь годами, даже не считаются. Ида с детьми, несколько коллег, подружка Ленка — ещё со школы, несколько хороших знакомых, с которыми почти не встречаюсь — вот и всё. Какие-то люди появлялись в жизни за все эти годы, а потом плавно сходили на нет, исчезали. Причём удивительно взаимно. Я переставала им писать — и они переставали, даже не назло, не из обиды, а просто — потому что тоже не хотели. Все было взаимно, даже синхронно, я бы сказала. Почему-то все не те. А кто — те? Есть ли какие-то люди на земле, не чужие мне? Есть ли ещё хоть кто-то, предназначенный для меня, быть в моей жизни? Или все — только прохожие? Почему с большинством людей я всегда говорю какую-то фигню, вечно невпопад? Будто в меня вживлена защита, предохранитель — промямлить что-то неубедительное, чтобы оттолкнуть их, потому что они — не те. Может, их должно быть мало? Я обречена на одиночество, быть всё время наедине с собой.
