Она сидела на скамейке, пила облепиховый чай и кидала голубям крошки от бублика, который оказался сухим и невкусным. Сквер вел к станции метро, и мимо постоянно шли люди. Вета смотрела на них. Бабушка всегда показывала ей незаметно на какого-нибудь человека и говорила: одежда — не главное. Важно не то, модно ли одет человек, а как он чувствует себя, в этом разница. Доволен ли он собой, в ладу ли он с собой, или чувствует себя чучелом в лохмотьях. Всегда важно то, что за этим образом, за этой одеждой стоит, какая история. Замечала, что в человеке всегда чувствуется его харизма, даже если он бедно или неаккуратно одет, не подстрижен, что одежда всегда отходит на второй план? Замечала этих модниц, которые семенят на огромных каблуках, поминутно одергивая узкую юбку, которая всё время задирается, поправляя волосы и нервно теребя сумочку? Замечала, что они не вызывают восхищения? И Вета замечала. Знала, что она гораздо привлекательнее в джинсах, любимых кроссовках и длинной кофте, с любимым кожаным рюкзаком, с подведёнными глазами и чёрным лаком на ногтях. Видела каждый раз, что мужчины не замечают её, когда она в туфлях и в платье, с укладкой и изящной сумочкой едет куда-нибудь на концерт, потому что внутри у неё всё напряжено, потому что это всё неудобно, муторно и сложно. Потому что внутреннее не соответствует внешнему, и это всегда чувствуют окружающие. Вот Ида — всё время ходит с заколотыми волосами и в длинных юбках, подкрашивает только ресницы, нацепляет кучу серебряных колец на каждый палец и любит свои туфли на низком толстом каблуке. У неё нет совершенно ни одной модной вещи, её образ не назовёшь даже стильным, но это Ида. Эта одежда — часть её, её невозможно отделить. Вот в чём секрет. Это стопроцентно её, как любимые кроссовки и джинсы для Веты. Ида пользуется одними и теми же духами с самой молодости — бог весть, где она их до сих пор находит, раньше всё это продавалось на барахолках, но этих барахолок уже как лет двадцать нет, а этот аромат — неотъемлемая часть Иды, это она сама.
Вот бы нарядить всех людей в абсолютно одинаковую одежду, было бы интересно посмотреть, как бы мы тогда отличались, как бы выразили себя? — подумала она. — Наверняка каждый всё равно привнёс бы что-то своё — оставил любимый браслет на руке, или кольцо, подвернул бы рукава или штанины, повязал пояс — мы все чувствуем разное, механика тела диктует нам свои правила. И у всех они индивидуальны.
Все выходные Вета вязала. За стеной орал попугай, дети верещали и из вентиляции просачивались сводящие с ума запахи еды, но Вета не хотела есть и ничего не готовила. Она ставила фильмы один за другим и лихорадочно вязала. Что за спешка, было не понятно, просто хотелось, и всё. Она подходила к комоду и думала — какие мои любимые запахи? Розы, пачули и хвойный лес. Что мне снилось вчера на границе ночи и утра, в самый тёмный час? Разноцветный кот — сине-зелёно-красно-жёлтый, дома из кирпича, пасмурное небо. Пыльный чердак, маленький, заваленный мебелью и книгами, круглое окошко, выходящее на мощёную улицу, камни, блестящие от дождя, серые облака. Горящая масляная лампа с зелёным стеклом на окне, усыпанном бисеринками дождя, а за окном — туманные горы и холмы. Квадраты лепились один за другим, плед рос на глазах. Она даже не зашла в эти дни к Иде, что было непривычно. Вечером вышла на балкон, вдохнула сырой воздух. Было тихо и темно.
