Тема одиночества была для Веты запретной. В этом был некий парадокс — она крайне редко думала на эту тему, большинство времени живя спокойно и оставаясь всем довольной: дом и работа есть, Ида ей как семья, лучшая подруга — лучшая отдушина и источник веселья и понимания, несколько знакомых — что ещё нужно. Но иногда на неё находило совершенно упадническое настроение, и всё выглядело и ощущалось совсем по-другому. Особенно это происходило после взаимодействия с новым человеком. Он как камень, брошенный в спокойную воду, мутил её, со дна поднимались ил и песок, закручивались вихрем, и волны долго не утихали, расходились кругами. Так и мысли — поднимались со дна, куда она загоняла их, утрамбовывала, спрессовывала. Но вот врывался человек, со своей новой, незнакомой личностью, со своими взглядами, со своим прущим как бык «я», сталкивался с Ветой, и она чувствовала, как её «я» тоже пробуждается навстречу. Приходилось оказываться лицом к лицу и с ним тоже. Дремавшее «я» было куда удобней и не доставляло хлопот. С давно знакомыми людьми было хорошо, привычно — ты знаешь их, они знают тебя, никаких сюрпризов. Новые же люди были полны неизведанного, полны качеств, незнакомых, противоположных ей, и она всегда болезненно реагировала, подстраивалась, прощупывала. Макс был ей совершенно чужд, поэтому пообщавшись с ним, она уставала так, будто перетягала тонну кирпичей. От этого нужно было долго отходить и восстанавливаться. И утихомиривать внутри себя всё, что взбаламутилось и начало вызывать сомнения и потребность пересмотреть взгляды. Это утомляло.
«Просто мало людей, похожих на меня, с которыми мне хорошо. Очень мало.»
Потом она думала про Иду, про своё вязание, про яркие сны, которые были целой отдельной жизнью, про рыбок в аквариуме, про кофе и идины пироги, и всё плавно возвращалось на места. Ил ложился на дно, волны успокаивались, вода снова становилась прозрачной и гладкой, как стекло.
«Наверняка Ида снова печёт что-нибудь. Забегу к ней.»
Утром, заправляя постель, Вета немного по-другому сложила одеяло, не так, как привыкла. Она обратила на это внимание, но менять ничего не стала. Ей почему-то казалось, что некоторые вещи надо складывать именно по привычной схеме, и если вдруг сделать иначе, что-то нарушится. Что-то в геометрии мира сломается, и как карточный домик рассыплется, одна карта повлечёт за собой другие, и всё рухнет. Она забыла об этом, но вечером, доставая и расстилая одеяло, подумала мельком — вот магия и отменена. Ничего не сломается, всё будет хорошо.
Ей снова приснился странный сон. Мальчик, похожий на Марика, но повзрослее, с зализанными гелем волосами и весь в чёрном, сидел в тёмной комнате. Он играл в игру на компьютере, и вокруг, не только в игре, а будто бы во всей комнате, лязгали и громыхали ужасные звуки — крики, хлюпанье пронзённой клинком плоти, треск выстрелов, вопли и топот. Марик убивал людей. Это были не зомби, не солдаты и не орки, или кто там ещё бывает в играх. На экране по улицам шли обычные люди, и он безжалостно косил всех. Причём выбирал разное оружие и разные методы, от средневековых до фантастических — разрезать, расплавить, испепелить и изрешетить. Он зловеще смеялся и жал на кнопки невообразимо быстро, будто в ускоренной съёмке. Он мочил людей, именно мочил, от них оставались только мокрые пятна или дымок над асфальтом. Судя по всему, он проходил один уровень за другим с молниеносной скоростью, как какой-то злой гений, маньяк, и не переставал ухмыляться. Его глаза в свете экрана горели, как два уголька. Вета застыла от ужаса — приснись ей огромный монстр или мертвец, который тянется к ней костлявыми руками — ей и то не было бы так страшно. Но Марик… Она хотела закричать — выключите это! Но проснулась. Было уже светло. Что это за сны — то Ида в виде вульгарной бабищи, теперь Марик-злодей? Она поднялась, решив больше не спать, заварила кофе и включила телевизор — доносящаяся из него болтовня успокаивала нервы своей обыденностью и приземлённостью. День обещал быть солнечным. В десять забежала Ида.
— Эрик притащил вчера кота. Пойду за кормом, что делать. Забился в угол, глазищи зелёные пучит на меня. Молодой ещё. Надо будет к Мишке с шестого отнести на работу, он ветеринар, пусть посмотрит.
— Оставите его?
— Не знаю, наверно… Куда его ещё девать, не бомжевать же на улицу выкидывать. Ладно, пойду, вот тебе пирожки с рисом, как ты любишь.
Иногда Вета думала, что Ида слишком хороша для этого мира, что она делает слишком много, и можно было бы делать поменьше. Но чтобы понять это, нужно было хорошо её знать — Ида жила этим, она не могла по-другому, не потому, что заставляла себя или хотела, чтобы её считали хорошей, а потому что внутри у неё было очень много — любви, заботы, тепла, понимания, — и она просто не могла не делиться этим, иначе бы лопнула, как туго накачанный воздушный шарик.
