— Да горит его пламя ярко.
Поздравления сыпались отовсюду. Все пытались сдержать порыв, соблюсти приличия, но увидев, что даже сам император покрылся небольшой испариной, а сейчас откровенно так счастлив, они тоже стали вести себя более откровенно, кто-то даже позволил себе жест, коснувшись моего плеча, впрочем, тут же смутившись, но увидев мою ободряющую улыбку, стеснительно засияли. Формальности формальностями, но, когда люди видят, что император тоже человек, верность в них каким-то странным образом лишь возрастает, чем я порою и не пренебрегал.
Я стал перед дверью, ожидая, когда её откроют. Простоял так десять секунд, двадцать, тридцать, и после, наверное, почти пройдя минуту, я призадумался, в чём дело. К тому же, краем уловил какой-то подозрительный шум, будто бы за этой самой дверью шелестела одежда, как бывает при нервно быстрой ходьбе, почти что беге, чем-то средним; между. Страх и предчувствие чего-то нехорошего кольнуло нутро. Чувства сразу же возопили предпринять действия, и я сильным толчком влетел в помещение, где рожала моя жена. Быстрым взглядом окинул обстановку: на лицах повитух застыл ужас, но это меня перестало интересовать сразу же, ибо я приковался лишь к ней одной. Она была уставшей, измученной, но оно не удивительно, однако было важно другое — кровь. Много крови. Вся белая простыня практически окрасилась в красную лужу. Очутившись рядом с ней, левой рукой взялся за ее ладонь, а второй нежно коснулся ее лица. Жар. Она попыталась что-то сказать, но совсем выбившись из сил, она только пошевелила губами и так мягко, совсем едва заметно, нежно улыбнулась, и по этому жесту стало все понятно. Она прощалась со мною. Затем глаза ее медленно померкли и тело обмякло. Я даже не шевелился, боясь, что если я скажу хоть слово, она умрет. Будто бы момент, где она еще была жива — исчезнет. Но вместе с тем, понимание было, однако… реальность не мною не принималась. Точнее реальность осознавалась, но как так? Как так? — я не понимал. Все же было хорошо, все было более чем хорошо, но как? Как? Тихо прижался к ней, и мои плечи беззвучно затряслись, совсем не так, как подобает его величеству императору.
В воздухе пахло сыростью. Дождь застал в дороге, и вещи сейчас сушились аккуратно разложенные в углу. Легат был практически в одном белье. Несмотря на свое высокое положение, а вместе с ним и жалованье, благодаря которому удалось уже скопить приличный такой капитал, легат не очень-то любил пользование благами цивилизации. Человек почти что всю жизнь проведший в военных лагерях, в военных условиях, привык жить скудно, и поэтому не находил смысла иметь что-либо, помимо того, что необходимо мизерно. Он уже даже и позабыл, когда последний раз ночевал в собственном доме. Да и как такового собственного дома у него уже не было. Продал за ненадобностью. Сейчас его дом — этот шатёр. Лишь изредка, когда приходилось посещать столицу по несущественным делам, наподобие всяческих балов или что-то в этом духе, этого баловства аристократов, легат позволял себе снять небольшую квартирку на пару дней, да и только. Походная палатка, похлебка в деревянной миске, военная кираса и добротный меч — вот все, что ему было необходимо. Быть может, лишь изредка насладиться изыском какого-либо блюда на серебряном блюдце, и на этом, собственно, все.
