— О дубине и разумных людях. Разумные люди на то и разумные, что держат за поясом самые огромные дубины. Формы отличаются, но суть всегда одна. Вы думаете, просвещение ведёт людей вперед, или, скажем, тот же разум? Нет, право ухищрения в методах убийства дает людям то, что мы именуем цивилизация. Первые люди объединялись в племена, потому что так было легче ловить дичь или защищаться от хищников, ну или отбирать у других людей, или также защищаться от других людей. А медицина — как, если не на войне изобрели большинство средств к лечению, потому что легионеров нужно было, как можно скорее возвращать в строй, чтобы они шли убивать. А учения — люди накапливают знания и навыки, передают их и учат им своих детей, только чтобы те потом стали сильнее и лучше убивали других людей. Вам достаточно взглянуть куда больше худеет казна — именно на военное дело. На дубину. Вот скажите мне, сир Деннар, почему мы напали на соседнее королевство? По какому праву? Защищали честь. А разве стоит оскорбление одного человека жизни тысячи других? Что сделали те другие, которых вы шли убивать, только если не хотели быть свободными? Или это вы шли их освобождать? Возвращали земли у тех, кто вернул ее до этого. Война, говорят вам, штука благородная, где вы станете героями, и вас будут чествовать. Нет, сир Деннар, война — это дерьмо, сплошное дерьмо: сначала вы срете поносом от сплошной дизентерии, а потом срете перед боем от страха. Война — это крики, стоны, кишки наружу, кровь, грязь, еще раз кровь, моча, опять говно, и все это смешивается в одно. А цель всегда одна, обертка лишь разная — деньги и дубина, потому что больше. Не жизнь, а залупа какая-та.
— Должен сказать, я немного разочарован. Не от слов тобой сказанных, а словам сказанных тобой, — сделал я акцент на последнем слове. — Мне казалось, что ты куда умнее. Очередной раз убеждаюсь, что умный и разумный разные представления.
— Знаете, теперь я начинаю ненавидеть себя еще больше, — выдохнул он и вместе с тем неоднозначно повернул подбородком. — В прошлых наших беседах вы как-то сказали, что большинство людей добрые, но деяния злых звучат громче. Простите, но я с вами не согласен и придерживаюсь прямо противоположного и чуточку иного мнения: большинство людей злые, но и добрые не совсем их заглушают. Дело все в системе. Если бы не система — законы, страх перед потусторонним, или какие-либо еще установки внешние и внутренние, — сдерживают их, в ином случае человек бы погрузил всё в хаос, желая лишь собственное «Я». Но, тем не менее, при всем моем желании уйти в отшельники — построить себе хижину где-нибудь в отдаленности, завести скот, сцеживать сыворотку для сыра и копать грядки в огороде, — я остаюсь существовать с людьми, не в силах покинуть общество. Когда я с ними, значится, я их всех ненавижу, но стоит мне остаться наедине, я хочу вернуться к людям. А теперь вот вы сказали о своем разочаровании, и это меня обидело, хотя не следовало, ибо я внушал себе, что плевать хотел на чьё-либо мнение. Видимо со мною что-то не так.
— Всё так. Все люди нуждаются в ком-то. Ты же пытаешься сломать эту заповедь, но не получается, да и не получится, поэтому ненавидеть себя за это не очень правильно. Вся твоя проблема в том, что ты слишком долго был сильным.
— Вы допустили ошибку, сир Деннар, — он взглянул на меня своим этим взглядом как бы о многом говорящем, и тем временем все скрывающим.
— Какую же? — спросил я просто, без выражения чёткой интонации.
— Заигрались в этакого доброго дружка, который всегда поддержит словом. Давайте оставим эти игры и скажем честно, что плевать вы на меня хотели, а лишь только пытаетесь склонить меня к себе, дабы получить необходимую информацию. Но как вы хотите меня склонить, если только что отдалили? Вы же сами сказали, что я сильный человек. Полагаете, сильный человек допустит, чтобы к нему проявляли жалость? Этим вы только его отвратите.
— Возможно, и так, — повторил я его взгляд нарочно, чем-то делая так, будто бы мы с ним стали ближе. — Несомненно, сильного человека раздражает жалость, ибо это есть сомнение в его силе. Однако это правило имеет своё исключение: оно работает, если есть лицемерие и ложь между двумя. Я же… я же, не знаю, убедит это тебя или нет, не изображаю роль «этакого доброго дружка», как ты выразился. Единственно хотел помочь тебе, потому что просто так, потому что тебе это нужно, — и после небольшой паузы, во время которой я перевернулся, продолжил, — не важно, забудем. Ты прав — мне нужна информация, и ты знаешь какая.
— Такое не получается просто, уж простите меня за мою наглость.
— Что ты хочешь получить? — понял я его намёк.
— Нет, не свободу. В данных обстоятельствах свобода для меня означает все равно, что смерть, — мягко он улыбнулся, и я снова что-то уловил. — И ничего из того о чем вы подумали. Мне нужна более ценная вещь, чем все это: мне нужна информация. Знания за знания.
— Спрашивай, — не стал я даже пытаться сопротивляться.
— Расскажите о себе. Странно это все выглядит — забрал вас к себе Сенд, я об этом. Почему?
