И после недолгих уговоров, которым, для справедливости стоит отметить, она не очень сильно старалась сопротивляться, она рассказала, в чем дело.
— Сколько раз я говорил тебе не ходить к этой ведьме. От нее только одно зло. Она — зло. Поняла ты меня? Чтоб больше к ней, так сказать, ни ногой, — начал отчитывать он внучку свою.
— Не ведьма она, а прорицательница. И все, что она говорит — правда. Я скоро выйду замуж, и будут у меня детишки: две девочки и трое мальчиков, — в ответ сопротивлялась Ильворния.
Я налил себе воду из кувшина.
— Да что ж ты будешь делать-то, а? Бедное дитя: все мозги ей чушью запудрила.
— Ничего не запудрила.
Прожевал кашу и проглотил.
— Что она еще тебе такого наговорила, а? — напирал дед.
— Сказала…сказала, что муж у меня будет очень сильным…и особенным, — чуть опустила она глаза застенчиво.
— И что же это значит?
Наложил себе еще порции каши и стал жевать, стараясь не обращать внимания на их спор.
— Сказала, что он пришелец из далеких миров и прибыл сюда, чтобы вершить подвиги. Что за ним пойдут люди, много людей. Он это…как она сказала? А да — избранный. Я, правда, пока не поняла, что это значит. Но обязательно узнаю…потом, — с каждым словом в ней просыпалось все больше уверенности и убежденности в сказанном.
После слов о далеких мирах мною завладело внимание, но я это никак не проявил внешне.
— Бедная моя, маленькая моя, — застонал дед. — Что же она тебе наговорила-то такого.
— Инре она ведь тоже предсказала, что выйдет она за деревенского. Вон, посмотри, вышла за Летольда.
— Да потому что тут все вокруг деревенские. За кого ей еще выходить замуж-то? — посмотрел на нее, как на дурочку дед. — Олег, ну что ты молчишь? Скажи что-нибудь. Скажи ей, чтобы не верила во всякие сказки от этой ведьмы.
Только не это. Как я не пытался вести себя тихо и не заметно, он все же обратился ко мне за помощью. Я набрал воздуха в грудь, но ничего не вымолвил. Набрал еще раз. Посмотрел на каждого по очереди:
— Эмм…
— Да иди ты, — обозлился дед, — проку от тебя, так сказать, как у свиньи молока требовать.
— А еще она сказала, — почувствовав еще больше уверенности, Ильворния продолжала, — что он, это самое, забыла это слово…сейчас вспомню…странное оно еще такое. Вспомнила! — воскликнула она. — Берсеркер! Вот…
Дед опустил голову, признав свое поражение, что он никак уже не может ее переубедить. У меня же вдруг очень сильно зачесалась розовая кожа там, где зверь оставил отпечаток своих когтей в виде рубцов.
По вечерам, когда солнце только-только пересекло горизонт, когда луны принимали на себя ночную стражу, когда звезды выкрадывались из своих дневных убежишь, я уходил за дом, там, где проходила река, и садился под кронами деревьев, чтобы усладить свои уши звуками природы и заодно окутаться уединением.
Мысли, как эта река протекали в голове то бурным потоком, то медленным течением, заворачиваясь змейкой, не останавливаясь, а иначе они бы рано или поздно стали подобием загустевшего болота. Я думал обо всем сразу и не о чем одновременно, предаваясь несбыточным мечтам. Мечтам, что скоро я вернусь домой и обниму, наконец, своих родителей, чтобы больше никогда их не отпустить. А затем они скакали к Ильворнии, которая все же мне нравилась, если углубиться в себя и перестать себе лгать. И вся эта мишура, которую я бросаю деду, чтобы отмахнуться от его приставаний лишь только потому, что я привык быть один. Нет, это самообман: я боюсь приближать к себе кого-то, держа в мыслях воспоминания об Эврисфее. Как бы я не пытался закупорить себя, но боль порою давала о себе знать, и я снова и снова прибегал к самообману, говоря себе, что…а что я говорю себе? Я ведь даже разозлиться на нее не могу, потому что, снова пришлось себе сознаться, я ее любил. Любил или люблю? Тогда на кого же злиться? Если не на нее, то остаюсь только я. Но и на себя я не могу — так бы пришлось признать себя глупцом. Я, который всегда считал себя умным, и уж точно не потерял бы голову от любви, в конце концов, напоролся на этот капкан. Боже мой, что бы сказали на это родители? Отец бы точно рассмеялся, а мать, как и всякая мать, пожалела бы. И снова родители, а от них мысль к Ильворнии. Бедное дитя! Как бы она, самое чистое существо в мире, не влюбилась в меня, некогда монстра. Хотя я тешил себя мечтами, что ее мягкое сердце исцелит мои воспоминания. Вот он весь я наяву: мечты и грезы о лучшем; воспоминания об ужасном и надежды на прекрасное. Я затерялся. Затерялся где-то в прошлом и где-то в будущем, не живя, а существуя в настоящем.
Да что же это такое, в конце концов? Вроде бы все же хорошо: я нашел место, учитывая обстоятельства, где хочу прожить. Но что-то гложет изнутри, не давая покоя. И что это, я понять не могу. Может, это я просто себя накручиваю, внушив, что, если все хорошо — значит что-то не так?
От бесконечных размышлений меня вывел шорох за моей спиной в шагах тридцати, но я не подал в виду, чтобы не выдать себя. Тем более я уже знал, кто это.
