Виктория сидела перед зеркалом и умасливала свои волосы. Мать с самого детства внушала ей, что главный секрет женской красоты кроется в шелковистых волосах. «Мужчины сходят с ума от этого блеска» — раз за разом повторяла она, и Вико хорошо это уловила, изводя местного казначея, чем иногда сердила своего отца. Но отец делал это лишь для вида, в конце концов, всегда уступая своей любимой дочери. В свою очередь, отец внушил ей, кто она есть: наследница главы самого влиятельного рода после имперского. И это наложило свой отпечаток на ее отношение к другим людям, особенно к бесконечным ухажерам, с которыми она вела себя будто сама императрица. Да и они, тоже понимая, кто перед ней шли на все, чтобы завоевать ее расположение, прогибаясь под все ее капризы и делая вид, что не замечают ее причуд. Но вместо того, чтобы вызвать расположение, все они приглашали лишь к презрению. Она терпеть не могла слабых и немощных. Для нее, как для дочери, эталоном мужественности всегда являлся отец. А такого второго, к сожалению, быть не могло. Был еще брат, но его она всегда считала глупее себя, да и как не считать, если всякий спор он ей уступал. Брат уступал, но не уступал он. Он — она даже не могла произнести его имени в мыслях, боясь, что как только она это сделает, чувства, которые она так пытается скрыть, в первую очередь от себя, вырвутся наружу. Раз за разом она задавалась вопросом, когда все это начало происходить. Начало происходить…это. Может в тот момент, когда он ворвался в покои и, скажем прямо, отругал ее как маленькую, глупую девчонку? Или, когда за этим обедом перевернул все верх дном? Тогда она ощутила страх, а после страха нотки восхищения, а из-за этого еще больше страха; но теперь другого, отличимого. А затем это нападение по дороге домой,…как же страшно она тогда перепугалась. Она не ощущала себя в тот момент, но вспоминая сейчас, краска стыда заливала ее лицо. Она, будучи откровенной перед собой, осознавала, что кричала — нет, орала, — как испуганная пигалица и ничего даже не предприняла, войдя вся в бедлам. Тогда-то и появился он, как в тех книжечках, что она читала о великих и благородных героях, словно из тумана разбрасывая всех и вся, спасая свою прекрасную принцессу. Сколько силы она увидела тогда — вообразить сложно. И вся эта сила стала на защиту ее. Ее одной. Только вот, опять же, на принцессу она тогда ну вот никак не тянула. Затем она снова обратилась к памяти и обрадовалась, и смутилась своей радости, едва сдерживая улыбку, прикусывая губы: в его глазах она увидела страх за нее. Он боялся, что ей причинят вред. Он думал, в первую очередь, о ней. Обкатывая раз за разом эту мысль, внизу живота охватило зудом, и из нее вырвался легкий писк. Она прихватила губы руками, расширившимися глазами смотря на свое отражение в зеркале. «Что это было?» — недоумевала она, но при этом все ясно понимая; только вот как бывает — всю жизнь ты говорила себе, что с тобой схожее не случится, ибо всегда считала себя разумнее, и в моменты охвата подобным, ты всячески ищешь себе оправдание, а затем уходишь в страдания. Но Вико, как бы она себя недооценивала в этот момент, все же была умна и до страдания не довелась. А раз так — затем направила свои мысли в новое русло: решить! Но, прежде чем решить, ей нужно было сознаться. «Да чтоб тебя, дрянная ты девчонка, влюбилась ты в этого, как ты его считала изначально, плебея недостойного. Поздравляю!» — противоречила поругала она себя. Но что делает любовь с человеком? Истинно да — она его ломает и пересоберёт заново. Ну, или в глазах влюбленного оправдание найдется всякому элементу. «Он ведь не плебей — так он сам сказал. Это я, глупышка, не замечала очевидного. А значит полюбить его не постыдно. Да даже если бы и был — ничего. Он станет благородным по сути своей. С моей помощью» — движимая этими мыслями она положила пышную расческу; встала; разгладила платье и решительно прошагала к выходу, полностью удовлетворённая своими думами.
