Естественно, как это всегда и бывает после подобных разговоров, я себя корил: за несдержанность, за недостаточную терпимость и другое в этом роде. Чего мне стоило быть немного мягче с ней? Не знаю, что со мной происходит, но внутри я ощущал небольшие намеки на то, что она мне симпатична: не вся конечно, что уж там скрывать, а внешне; нет — лукавлю. Точнее ее глаза: смотря в них, улавливал крохи доброты. В своих фантазиях перед сном, когда ты вместо того, чтобы отдаваться насущным размышлениям предаешься несбыточным вариантам будущего или настоящего, я представлял себе, как раскрываю в ней эту самую доброту, и все у нас налаживается. Порою эмоций, бунтуя, бросают меня из стороны в сторону, постоянно ставя передо мной слова «а что, если…», — из-за чего мысли крутятся юлой.
— Относись ко всему проще, — проговорил вслух совет самому себе и закрыл сундук.
Приготовления были закончены; мы тронулись в путь, перед этим распрощавшись с хозяевами.
— Деннар! — сухо кивнула мне тётушка. Вид она имена такой, когда гордый человек, будучи потерпев поражения тем, что когда-то ощутил страх перед субъектом своей презренности, тем не менее, пытается еще оставить за собой право глядеть сверху вниз, чтобы, возможно, еще как-то себя уважать; или, по крайне мере, хотя бы сохранить вид перед другими. Мол, смотрите на меня — «я хоть и проиграла, но поражение это было чистой случайностью»; ну или — «это нельзя считать за поражение, потому что условия изначально были несправедливы, да и вообще мой соперник действовал хитро, не гнушаясь подлости». В общем и целом, расставание для нее было одновременно и в радость, и в горе.
Патрули бессменно уходили и возвращались с донесениями: пока тишина. В воздухе витало напряжение, вызванное постоянным держанием информации в голове о потенциальной опасности. Дамы, не знавшие всего, но своим тонким и проникновенным женским чутьем улавливали фибры в воздухе и наседали на меня вопросами. Войны, бедные войны, оставшиеся между моим приказом умалчивать и хозяйским тоном благородных, изворачивались насколько, насколько могло позволить их положение и при первой же возможности отъезжали от главной повозки подальше, оставляя меня один на один-два с ними.
— В чем дело? — снова, уже какой раз, задала этот вопрос Вико.
— В том, что мы мужчины: мы всегда беспокоимся, когда рядом женщины, которых нужно защищать. Тем более, все слишком спокойно. А любое спокойствие вызывает паранойю у мужчин, которые к тому же еще и войны, — собрал я поводья удобнее в руку.
— А еще вы мужчины склонны увиливать там, где все очевидно, думая, что мы, женщины, слишком наивны, но мы все видим; может что-то не понимаем, но видим.
— Вы, женщины, зачастую лишь полагаете, что видите, когда на самом деле ничего нет. Слишком уж бурная фантазия у вас.
— Дело не в фантазии; дело в проницательности. Думаю даже ты, несмотря на своё упрямство, не сможешь отрицать того факта, что женщины способны чувствовать больше, — изогнула она бровь.
— Способны — с этим согласен; вот только чувства свои не могут понять.
— Мы их понимаем; но иначе. Дело в том, что мужчины считают, если женщина стоит позади них, значит, она отстает. На самом деле мы видим все целиком, в отличие от вас, которые уткнуться носом и не видят, соответственно, дальше.
— Слабая точка зрения без каких-либо аргументов…
— Но от этого не становится не верной, — перебила она меня.
— Но и не становится верной, — парировал я.
— Верно, что не становится верной. Но тут уж проблема в восприятии каждого: кому-то достаточно лишь намека, и дальше он сам додумает, и, соответственно, уверует; а кому-то предоставь все мыслимые и немыслимые аргументы, а он будет веровать лишь в то, во что изначально хотел.
— Ты уходишь от основного разговора, погружаясь в дебри эфемерные.
— Вовсе нет. Я лишь хотела сказать тебе, что наши мнения расходятся и это, считаю, нормальным.
— Считаешь ли?
— Что за сомнения? — возмутилась она.
— Что за подозрения? — наигранно ровным тоном ответил я.
— Ты невыносим.
— Уж, какой есть.
Из нее вырвался то ли рык, то ли стон и она отвернулась от меня. Все это время мать, то бишь моя теща, хранила молчание и отрешенно слушала нас. В конце лишь покачала головой и тоже отвернулась в сторону. Я перестал для них существовать на какое-то время.
Тем временем уловил в себе наслаждение происходящим. Наши с ней диалоги доставляли мне…сложно сказать одним словом, но я чувствовал, что мы не так уж с ней и разнимся. Думаю даже, что мы с ней одного устройства люди. Дело только в условностях, что были заложены нам в детстве. В разговорах улавливал некую схожесть в структуре ответов и, разумеется, выводом — мышление. Да, эти наши с ней взаимные пикировки…Треск! Крик! Гам!!!
— Быстро назад. И не высовывайтесь! — крикнул я выглянувшим на шум женщинам.
