— Я уже давно для себя решил, что, чтобы быть дома не обязательно иметь дом. Это всего лишь конструкция из кирпича и дерева; не более. Я вообще для себя давно решил — погоня за чем-либо, да, губит и дурманит голову так, что ты, окунувшись в это раз, вряд ли всплывешь. Скажи, да: кому из нас было обещано при рождении, что он жизнь счастливую проживет? Без страданий, без страха, лишь под солнцем гуляя. Вот именно, что никому. Так почему же мы, люди, не умеем жить, а бежим куда-то? Я не хочу бежать; моя мать, да, она бежала. А я не хочу. Хотела платья шелковые, платья атласные, икру с южных морей, да двор широкий, которые, по ее мнению, она заслуживала, пока отец мой в углу пьяный спал. Кричала на него, бранилась, и все ждала, когда он, наконец, разумеет ее словам. А он лишь вставал и шел за новой бутылкой. А она все ждала, ждала, ждала, а ничего, впрочем, не менялось. Так и прождала, пока, собственно, лихорадка не унесла ее. Я это к чему все говорю? А к тому, что можно же не ждать чего-то, а уже быть счастливым, радуясь, да, каждому солнцу, что сегодня взошло. Поэтому я не ищу будущего, не строю планов, не беспокоюсь тому, чего у меня нет, но радуюсь тому, что у меня есть. Надломил сегодня ломоть хлеба — да, я рад этому, а больше о чем и мечтать можно? Да и зачем вообще мечтать, когда и без этого хорошо. Мечтает лишь несчастливый; а я счастливый. Вот вы все чего-то хотите, и тогда думаете, счастливым станете. Нет, говорю тебе, что люди жизнь не поняли, да. От того и страдают. Без своего места говоришь? Мое место там, где я. Чем проще, тем счастливее — вот оно мое кредо жизненное, да. Мечтает лишь несчастливый…а я…я счастливый…да.
— Возможно оно и так, возможно оно и так, — не стал я вступать в полемику, откинувшись общими фразами, будучи не согласен с ним. Как это так не строить планы и никуда не стремиться? Я же не животное какое довольствоваться тем, что природа послала. Если солнце жарко голову печет, я буду не тень дерева искать, а крышу делать. Впрочем, дело каждого свое; мое дело бороться за себя до конца.
— Что расселись, уродливые бездельники? Собирайте свои манатки. Мы выдвигаемся, — бросил нам Тимотиос, и шагнул дальше сказать это же и другим.
— Кажется, ты ему нравишься.
— Да он просто влюблен в меня, — буркнул я, вставая с места.
— Я вообще-то без шуток. Ты, кажется, ему правда нравишься, да. Он, как бы, обращается с тобой, как и ранее, только вот тон его немного изменился, да: смягчился что ли. Да и это брошенное про уродов и бездельников — ну, не всерьёз же, да. Были в этих словах, опять же, что-то такое, что не поддается простому раздражению. Думаю, он просто не хочет признавать свою неправоту. Рурку про тебя, скорее всего, такое говорил, а тут ты теперь аж первый разведчик, да, и вообще башка наш тебя ценить по-особенному стал, давай не будем уж это отрицать.
Я снова, не изменяя своей привычке, ничего не ответил, уйдя в размышления. Не знаю, на счет нравился я ему или нет, но на счет одного Колпак был точен однозначно: человек не умеет быть неправым, не научился; готов на все пойти, но только в глазах собственных, как он считает, сохранить гордость, иначе в ином случае ему ж придется ею поскупиться.
Тронулись мы в путь, не спрашивая куда: Колпак видимо по своим философским воззрениям; что же до меня — лень мне было идти узнавать, когда можно немного подождать и узнаешь само собой.
«Хм, что-то новенькое», — подумал я, когда увидел, что мы приближаемся к городу. Думал идем-то на очередную зачистку очередной деревни.
— В городе мы пробудем пять дней, — обратился ко всем Рурк. — Сейчас с Тимотиосом сходим и возьмем наш расчет за работу. Каждый получит свою долю. Отдыхайте, гуляйте, через пять дней на рассвете жду вас у главных ворот. Кто не придет — значит, что ж, у него теперь своя дорога. И постарайтесь не обнаружить нож в сердце в какой-нибудь таверне и не очутиться в канаве.
Прождали мы их недолго; в кармане у меня оказался мешочек звонкого. Меньше чем у других, но оно и понятно — присоединился я к ним позже. Стоит отметить, что были среди нас и потери, и по договору вся их доля не распределялась по остальным, а переходила к Рурку. Не самая продуманная система, потому что будь наш башка, назовем это, немного недальновидным, то он мог бы незаметно для других пару человек и убрать, как-либо подставить, чтобы присвоить себе их долю. Благо он был не таким. С другой стороны, если бы доля распределялась по остальным, то тут подставы стоило бы ожидать вообще отовсюду. Сложно; очень сложно. Вообще возможно ли построить систему, не имеющую изъян? Наверное, нет, потому что всегда изъяном любой системы является человек. Сложно; опять все сложно.
— Ну, куда путь держим? — повернулся ко мне всем корпусом Колпак, держа в одной руке свой мешочек, намекая на великий кутеж.
