Тем временем, я замер, не решаясь, как действовать далее: тишина сдавливала, внося колебания. Слишком тихо до подозрительности. По моей памяти здесь всегда были в разное время от восьми до двенадцати охранников, сейчас же встретил только трех, и других еще не наблюдал; свет всюду погашен, или же приглушен, как в случае с двором; к тому же должны быть, если не рабы — их всех, как я узнал, освободили, — зная влечение Радогира к роскоши и возвеличиванию себя посредством не совсем надобных излишеств, то должна быть отара прислуги, но их тоже не было. Вся эта свора фактов, вызывая во мне осторожность, парализовало, и в то же время, держа в уме, что, быть может, это единственная попытка — еще бы, охранников то уже, — я не мог сейчас повернуть назад. К тому же запах втягиваемый в нос, раздражал рецепторы, призывая идти до конца. Издав тихий рык полный бешенства, начал делать шаги дальше, оставляя за спиной те самые колебания.
Наконец, не найдя больше никакого сопротивления, подошел к двери, к которой привело меня обоняние. Еще раз вытер ладонь. Левой потянулся к ручке; замер на секунду; твердо дернул и ворвался внутрь.
Яркая вспышка заставила закрыть глаза! Хлопок! Забвение…прожил ли я или просуществовал?
— Мне нужно больше людей! — в бессилии вцепился пальцами в кресло.
— Куда уж еще… ты и без этого стянул много внимания. Обходись тем, что есть.
Кресло кожаное хоть и было синонимом некоего изящества, олицетворением изобилия и солидности, но все же если выбирать со стороны своей прямой функциональности, обычная, скажем, жаккардовая ткань была бы больше кстати; или хотя бы сделать кожу замшевой. Выгнул спину, чтобы немного дать ей подышать и снова прислонился. Стало только хуже от прилипшего холодного пота.
— Накрываем одно предприятие, тут же появляется новое. Мои люди на износе. Зараза оказалась больше, чем я предполагал, — начал я горячится.
— Я слышал про твою, назовем это так, борьбу. И мне оно не нравится. Нет, — поспешил он остановить меня, сопроводив жестом поднятой ладони, — не само дело, а то, как ты к этому отдаешься. Лезешь на рожон. Мне не нужен мертвый зять. У тебя есть люди — посылай их.
— Они должны видеть, что это важно для их лидера. Тогда они и сами будут этим гореть. Во-первых. А во-вторых: вам какое дело жив я или мертв? То есть, откуда столько переживаний?
— Ну, ну, опять ты пытаешься сотворить из меня какого-то монстра, что плюет на чужие жизни, — и сделав небольшой вдох. — Я, признаться, не сильно за тебя переживаю, потому что вижу, что ты достаточно крепок и вряд ли помрешь от рук какого-нибудь мелкого бандита. Не люблю это слово. Такое грязное и низкое, что чувствуешь себя испачкавшимся. Так вот, мои мысли не о тебе, а о дочери моей. Она, кажется, тебя любит. По-настоящему любит, чего я от нее не ожидал, если честно. Даже забавно это порой наблюдать. Не думал, что ты окажешься в ее вкусе. Жизнь штука, право, неожиданная, — я не выражал никаких эмоций, зная, что только доставлю ему наслаждение, если выкажу раздражение. Этого он и добивается. — К тому же, мой внук должен расти с отцом.
— Пол ребенка еще неизвестен.
— Так постарайся, чтобы это был мальчик.
— И как же? — изогнул я бровь.
— Молись; жертву принеси, кому хочешь; в храм сходи — там помолись и жертву принеси; к лекарям обратись, может какие травы дадут. Думай, решай. Я так и делал, по крайне мере, в свое время.
— Собственно, наверное, поэтому и получилось то, что получилось, — полушепотом произнес я. Хотелось бы громче, но открывать глаза родителю о его ребенке, я посчитал неблагодарным делом.
— Говори громче, а то мне послышалось, будто бы ты усомнился в моем сыне, — посмотрел он с вызовом.
Сейчас настал для меня тонкий момент, где нужно было принять решение, на базе которого будет строиться фундамент наших отношений в дальнейшем: начну увиливать — могу прослыть слабодушным и уж тогда точно буду для него обычным мальчишкой; скажу правду — рискую вызвать гнев, но зная его натуру — насколько я вообще успел его познать, — он возвеличивал честность и правду по сравнению с другими величинами. Поэтому сказать, как есть, были хорошие основания. Более того было кое-что гораздо важнее его реакции: моя личная гордость. Как бы там ни было, поджать хвост, пусть даже в таком, казалось бы, пустяке, не в моей привычке. Возможно, мудрый бы назвал это иначе — скажем, быть тактичным или даже мудрым, но я не припомню, чтобы отличался умением распознавать такие границы.
— Он…, - подумал я немного. — Скажу так: я, только без задней мысли, не хотел бы, чтобы вы вдруг погибли, иначе в том случае он унаследует ваше место. Да, будет созыв и голосование, но, думаю, это очевидно, что он главный кандидат, от того, что единственный.
— И что же в нем не так? Смелее, — сделал он пригласительный жест рукой.
— За красивыми павлиньими перьями скрывается обычная гусиная задница, — на выдохе ответил ему.
