— Не настолько смелее, — укорил он, но без раздражения. Скорее из-за бранного слова, чем от самого комментария. — Впрочем, отчасти ты прав, но это можно списать на молодость. Я тоже был таким, пока был жив отец; затем обстоятельства ухватились за меня.
— Я надеюсь.
— Подумать только, — вдруг резко громко произнес он, — что ты будешь так открыто сомневаться в моих умозаключениях, а я буду так спокойно на это смотреть.
Если заострить на этом внимание, то было о чем поразмыслить. Наши отношения выстроились от моего к нему презрения, от его ко мне снисходительности, до, не побоюсь этого признать, некоего подобия взаимоуважения, а, быть может, и вовсе не подобия. Наблюдая временем и обстоятельствами, я вскоре начал замечать, что он лишь кажется таким равнодушным и утилитарным ко всему и ко всем, когда на самом деле внутри скрывается самый, что ни больше ни меньше семьянин, готовый защищать своих близких и проявлять несвойственную нежность, но положение накладывает свои отпечатки и приходиться порою изменять самому себе. Не засекал за ним надменности свойственной людям его высоты, что, несомненно, импонировало. Даже достигло того, что он испрашивал моего мнения по тому или иному вопросу, а я у него совета, и вообще некоторые моменты прорабатывали вместе и приходили к срединному, общему решению. Да, забавно все выходило. И да, предыдущие его слова о том, что его заботит моя сохранность исключительно в интересах дочери, было ничем иным, как лукавством. Вот так.
— Как у тебя дела с братом? — вопрос по своей тематике был неожиданным. Впрочем, я не пришел в растерянность, скорее удивился.
— Вы же знаете: мы с ним не братья.
— Я знаю. И еще несколько людей тоже. Но все остальные — нет. Поэтому давай придерживаться официальности, дабы невзначай, по случайной привычке, не ошибиться при других.
— Хорошо, — не стал я оспаривать его, стоит признать, весьма основанную предосторожность. — Мы, впрочем, даже не зная причины, перестали с ним общаться. При последнем нашем разговоре эмоций слегка взяли вверх. Эмоций, о которых я догадывался, но какое-то время признавать не хотел: он любил или, быть может, все еще любит Викторию. Слукавил я: вот и причина. Объяснить, как так вышло, я ему пытался, да вот только слушать он не хотел. Ослеп от передозировки гнева.
— Юный ум и любовь — дремучая смесь, — сказал он так, будто сейчас открыл мудрость всего мира.
— А почему вы спросили о нем?
— Может, напишешь ему? Узнаешь, как он. Авось померитесь.
— И откуда вдруг возникла такая надобность? — все пытался я докопаться до сути.
— Да, наверное, ты и сам слышал, — коротко, дав додумывать мне самому, ответил он.
Без примесей, а кое-какие новости доходили до меня. Если вычленить главное и, пожалуй, то, что совокупляет в себе все в единое — его, скажем так, авторитет и популярность в столичных, да и не только, кругах за последнее время возрос. Он, если не ошибаюсь, практически взял — а может ему дали, — под свою власть распоряжение столицей. И теперь, видимо, пользуясь нашими давними связями, Гидеон хотел наладить с ним отношение и сделать этим пользу. Это я и озвучил:
— Да, ты абсолютно прав, нам он не помешает. Сказал бы — необходим, но это будет преувеличением. Как бы там ни было, но он не та фигура, из-за которой стоит портить, и без этого хрупкие, отношения с императором. К тому же, в империи сейчас нарастает некое напряжение, поэтому каждый шаг стоит выверять тщательно, прежде чем на что-то решится. Даже на такую, казалось бы, мелочь.
— Вы это о чем? — удивился я снова.
— Говорят, император начинает вести себя немного иначе. Говорят, что всему виной меч, — и на мой немой вопрос: — Да, тот самый. Он не справляется с его силой. Я пока еще не получил всю картину в целом, но, вроде как, люди слышали, как он шептался с самим собой о каком-то пути предков, и что ему нужно следовать. Что это значит — вообще не понятно, но это определенно, по моим соображениям и наблюдениям, заставляет нервничать Радзивилл. Они и так никогда спокойно не сидели, но тут мне доносят, что они копают в императорском лоне, чего, как по мне, делать не стоит. Ошибка слишком чревата. На фоне активности Радзивилл, как обычно, все это затрагивает Тарлордов. Впрочем, я думаю Радзивиллы и тут тоже подсуетились. Хотя эти Тарлорды — они всегда сразу же чуют, если что-то наклевывается. Может деньги заканчиваются. Благородные, а по факту обычные наемники. К тому же, если шевелятся эти, то ожидать стоит только худшего. Безмозглые, но напыщенные на всю голову — они могут выдать, что угодно. Глядишь, и до гражданской войны докатимся. Конечно, это все лишь мои предположения и домыслы, а на этом нельзя строить окончательные планы, — это он сейчас снова меня уколол, — но игнорировать полностью тоже неправильно. По этой-то причине я и прошу тебя наладить общение с братом. Он там, рядом со всем этим, а мои шпионы не настолько близки ко всем необходимым источникам.
— У императора легионы. Кто способен бросить ему вызов? — вычленил, по моему мнению, самое главное из всего сказанного.
