Жутко горела голова. Всякая мысль давалась сложно. В какой же такой момент этот сундук с его содержимым совершил эту власть надо мной? — я, право, не знаю. Сейчас, слыша отзвуки в моей голове из объекта собственного взора, нахожусь в некой душевной лихорадке, весь измываясь изнутри. Но я сам в этом виноват: не нужно сюда приходить и проводить эти часы здесь под покровом полутьмы, прикованный взглядом и вертя круговоротом лишь одну мысль; одно желание.
Сам не заметя, вдруг как бы неожиданно для себя вскочил, и ровным клином замер на месте, предварительно также сделав быстрых два шага. Взгляд уперся в пол, но не под ноги, а у подножья этого рокового сундука, как бы делая для самого себя вид, будто гляжу куда-то в сторону, а все краем задевая его часть. Самообман некий. Наконец, пересилив себя, отвернулся к окну, и какое-то время разглядывал кроны качающихся на ветру деревьев. Гипноз. Дергая пальцами, понял, что ногти совсем уже отрасти. Цепляются друг за друга. Поэтому, отойдя к туалетному столику, взял оттуда приспособление для удаления ногтей — простые щипчики. Приоткрыл окно и сделал дело. Аккуратно, медленно и выверенное каждое действие внесло меня в какой-то транс и на время отвлекло. Снова полюбовался деревьями, прошелся по комнате, и оказался у входной двери. Занес руку над ручкой, но тут же выбросил, как от ожога; затем отвернулся к дальней стене. Поигрался со шторой, дергая и перемещая. Посидел на краю кровати. Избороздил шагами комнату от стены к стене. Опять присел, да снова вскочил на шаг. Словом, делал все, чтобы не подойти к сундуку, а заставить уйти себя не мог, или был не в силах, или просто не хотел, или не находил выхода — смотря как признаться самому себе.
Спустя… даже не знаю, как и сколько времени, вдруг за собой заметил, что стою в одном шаге от сундука с протянутою рукой и медленно тяну ее все ближе, все ближе к медной ручке, мертвенно сияющей в тусклом свете отдаленной лампы. И вот я взялся за нее. Замер. Жду. Не знаю чего, но жду, силясь обратить действие в обратное. Сердце бешено отдается эхом в голове; горло стеснено; грудь сдавлена, едва сдерживая содержимое; в руке снова ощущение зуда.
«Я…я…» — внезапный гнев изрыгнулся прямо из нутра, разжигая во мне гордость. Не пристало мне, самому императору, выглядеть так жалко, как сейчас выгляжу я. Подбородок взлетел вверх; глаза налились истовой яростью; осанка гордо выпрямилась, выпучив грудь. Сделав наверно окончательных пару резких выдохов, я быстрыми шагами вышел наружу. Там свет поразил мои глаза, но вместе с тем прояснил мою голову, мои мысли, мой разум. Эйфория ощущения свободы вдруг поразила меня. Эйфория, о которой говорят мудрецы, что она способна уничтожить любой нрав, стоит лишь только опуститься в нее омутом. Но разве знают эти мудрецы что-то о свободе, являясь рабами собственного разума, который только и делает, что порождает всякие очередные преграды. Нет, не знают, и не надо их слышать. Мой путь — это мой путь.
— Один безвестен, не найден, где — мы не знаем. Второго увели наши, пожалуй, отбросив врагов внешних, враги главные. А теперь ты докладываешь мне, что третий сбежал, и более того сбежал от тебя лично. Я же все правильно рассказал, нигде не спутал? — короткими, быстрыми и нервозными шагами я невольно втаптывал плитку на полу.
— Нигде, — ответил Вэлиас односложно и вместе с тем так просто, будто мы обсуждали повседневные дела. Сам он сидел там же на соседнем кресле, взглядом все дальше уходя куда-то в собственные мысли, как бы даже не обращая на меня внимание.
— Вижу беспокойство в тебе, — чуть смягчился я, не привыкший видеть его тревожным.
— Скорее непонимание. Не переношу это чувство, когда чего-то не понимаю.
— Непонимание или непринятие? — я уловил, о чем он, поэтому средством поддевки решил вызвать в нем гнев. Мне хотелось сейчас именно задеть его за живое от того, что у меня тоже была своя непереносимость: ненавижу, когда люди ниспадают до отговорок.
— На что ты намекаешь? — повернул он ко мне голову.
— Малец тебя одолел.
— Вообще-то я его…
— Да, но это и есть одолел. Он вообще не должен был уйти.
— Он предстал способным.
— А то мы этого не знали. Вот так напасть, — что-то раздражение выпирало во мне все сильнее с каждым его препирательством, едва я уже начинал себя сдерживать.
— Как знаешь. Можешь считать, что хочешь и думать обо мне, что хочешь, я не стану оправдываться за это. Он ушел; я его упустил. Здесь я опростоволосился. Но это не было недооценкой с моей стороны; не было легкомыслия. Я что-то упустил. Чего — не могу понять. Чего-то что выше меня.
— Вэлиас, я наблюдал тебя в бою. И если то, что ты говоришь точно, то уже после второго удара он должен был пасть. Жизни, возможно, не лишился бы — уж не знаю, сколько ты приложил, — но в темнице находиться уж непременно. Теперь, прошу тебя, отбрось все невозможное, и дай ответ как оно есть: он силен или это твоя ошибка?
