В уме я поблагодарил Никитина. Люди в террористических масках, проводящие тотальную зачистку путем дострела раненых - зрелище не для моих слабых нервов, честно. Даже после всего, что я пережил, добить раненого, хоть и недруга, мне психологически сложней, чем застрелить пятерых. Уж не знаю, почему так. Да, Рябу в павильоне я добил, но то было другое... Я избавил его от мук, а он меня - от сомнений. Тут же не было никаких сомнений, добивали просто потому что так надо было. Без всякой философии.
Пах! Пах! - из "калаша". Бдах! - дробовик. И снова.
- Поднимайся, - сказал я машинисту. - Руки держи так, чтоб я их видел.
- Пи*да вам, тягачье е*учее! - сквозь хриплый кашель послышалось слева.
Один из конвоиров лежал на шпалах, широко раздвинув ноги. Брюки на уровне паха у него была разорваны, бетонную шпалу он целиком залил кровью, в низу живота у него торчал кусок металлического уголка. Видать, еще при взрыве его так. Игнатьев шмальнул в него с десяти шагов, кровь с мозгами брызнула с другой стороны будто кто на бутылку с кетчупом наступил.
- Он прав, - тяжело дыша, подал голос машинист. - Через десять минут здесь будет вторая дрезина. Сегодня две поставки...
Услышав его, казалось ни капли не удивленный Никитин, оглянулся в темноту, положил пальцы на уголки губ и свистнул.
- Бери его и быстро туда, - он кивнул мне на накрытый брезентом груз, посмотрел на часы. - Дьяк на подходе. У нас пять минут максимум. Игнат, собери стволы. Пернат, давай за Салманом. Ля, где этот Дьяк? - Свистнул еще раз, вгляделся в темноту, откуда должна была показаться вторая дрезина. - Бегом, Саня, бегом!
Здесь было холоднее и темнее, но стащив брезент с груза, на душе у меня словно сад расцвел. Чуть ли оргазм от счастья не случился - пару мешков оказались повреждены взрывом и чистейшая, белая мука просыпалась на дощатый пол платформы. Запустив в мягкую, как порох, насыпавшуюся горку руку, я секунду просто балдел от увиденного: мешков здесь было не меньше пятидесяти. Кто б мог подумать в прошлой жизни, что когда-нибудь этот молотый пшеничный порошок будет иметь значение куда больше, чем золото или бабло?
- Сук-и-и! - послышался крики из переулка, в котором должен был появиться Дьяченко на повозке. - Суки! Я же говорил!
Остановившись на полпути к нам с машинистом, Никитин резко обернулся на крик, нахмурился, вгляделся в темный переулок.
К путям выбежал запаханный, мокрый, с лицом в крови и округленными от бешенства глазами Дьяк. Ему не нужно было ничего говорить чтобы стало ясно, что что-то пошло не так. Конкретно не так. Сад в моей душе осыпался с такой же быстротой, как расцвел. Мука, в которую я запустил руку, стала будто бы ненастоящей, просто дорожная пыль, и муки здесь исконна никогда не было.
Остановившись перед майором, Дьяченко не мог определиться с чего начать, сжимал кулаки, переводил дыхание и шипел так озверело, что мне показалось, будто он намеревается свернуть Никитину (или мне?) голову.
- В чем дело?! - Майор стащил с себя маску. - Что случилось, Иван?
- Где подвода, Дьяк? - навис над ним обвешанный спереди и сзади оружием как новогодняя елка дождиком Игнатьев.
- Все! Крышка! - наконец выплюнул Дьяк. - Бабка... Сссука! - он провел рукой по лицу, с досадой шлепнул ладонью по скуле, люто захрипел. - Убить мало старую курвень!
- Где кобыла, Дьяк?! - сдернул с головы маску и Игнатьев. - Задрал, отвечай!
- Да все с кобылой!!! - выпучил глаза Иван. - Все с кобылой! На шашлык твоя кобыла пошла, ля! Бабка с дедом сожрали, одни копыта остались! С-суки! - Им буквально трясло от бешенства, даже страшно было спрашивать, что он сделал с бедными стариками. - Я же говорил, что мы им мало хавки оставляем. Сожрут, предупреждал ведь.
- И что теперь делать? - Пернат взглянул на майора.
- Вперед, - рявкнул Никитин и кивнул на загруженные платформы. - И не истерить, сказал!
Господи, как же я завидовал такой выдержке и хладнокровию. Нет, я, конечно, тоже не истеричка, но чтоб с таким спокойствием принять провал операции (иначе где он возьмет другой транспорт? Не "кравчучками" же в самом деле транспортировать, да и те - где они?), это уж увольте... Нужны стальные нервы. Он точно штабист? Такое впечатление, будто характер его закалялся где-то далеко отсюда, под марш в песочных дюнах с "калашом" наперевес.
- Толкаем, - сказал он, и первым уперся в задний борт платформы. - Ну, чего стали? Толкай, говорю.
Мы как-то и не подумали, что это возможно в принципе, а поэтому попервах все трое смотрели на него одинаково: "То есть? - спрашивали наши глаза. - Что значит "толкай"? Это что, неудачная шутка такая?"
Но когда Никитин рявкнул снова, мы приняли упор в платформу. Переглянулись. У него был запасной вариант? Он предусмотрел такой исход? Но спрашивать, конечно, никто не осмелился. В данном случае невежество было дороже осведомленности.
- И р-р-аз! Машинист, ударнее! Вздумаешь удрать - мозги вынесу!
