- Ствол верни, - попросил он, когда за нами хлопнула входная дверь подъезда.
- На "крытку" пойдешь? - По большому счету мне все равно, куда он пойдет, главное - знать направление.
Кивнул, посмотрел в ту сторону, где его дожидались мрачные, холодные стены казематов.
- Пока там кантуюсь. А чего, хавать дают, "доги" не напрягают, наряд вот раз в неделю. Жить можно. Если что, могу и за тебя...
- Нет, - обрезал я, - как-нибудь уж сам справлюсь. Держи.
Вернув ствол, вдруг захотелось пожать на прощанье пожать ему руку. Сложно отвыкнуть от древнего обычая, к которому прибегал каждый день десятки раз. Привет-привет, пока-пока, рукопожатие как необходимый жест. Кто не пользует - либо зазнавшийся козырек, либо банальная свинья. Рефлекс у меня и сейчас сработал, рука даже было дернулась, но - оп! - на место, несмиренная. Вместо рукопожатия - суровый, недоверчивый, сомневающийся взгляд, как красный сигнал светофора. Не шали, запрещено.
- Никому, понял? Сдашь - ...
- Да чего ты, Салман? - Кровь на правой половине лица на холоде потемнела, загустела. - Я ж сам при понятиях. Не сдам, братишка. Мамкой клянусь.
Никогда не думал, что смогу так ненавидеть снег. Отрада для детей, ничем незаменимая декорация для новогодних праздников и просто умиление, когда крупные небесные клоки словно сквозь решето просыпаются землю. Сейчас это было сущим проклятием.
Куда ни пойди, все равно что хлебные крохи за собой рассыпаешь. Падла, наблюдательному снег все расскажет: налегке ли тягач или с мешком на плечах; когда ушел, куда, с кем. И что главное - не денешься же никуда. По воздуху ж летать не будешь.
Если кто забыл, то снегоочистительные машины нонче не ездят, тротуары никто не чистит, бабы-дети-старики по домам сидят, а ходит только кто? Правильно, тягач ходит. И не просто ходит, а куда-то и по что-то. Пустым редко возвращается. На жизнь не жалуется, потому что знает: будет бесцельно ныть - ничего не возьмет. А ничего не возьмет, останутся голодными дети. Термин "добытчик" по отношению к трудоспособному мужику теперь употребляется не только как фигура речи. Он реально добытчик, на которого - так уж заведено в природе - охотятся другие добытчики.
К чему я все это? К тому что за собой я на чертовом белом полотне оставляю не только следы "мартенсов", но и две дорожки колес. Пробовал сумку в руках нести - проваливаюсь в снег, да и об удобстве с мобильностью тогда нет речи. Просто проклятье какое-то.
Смерклось. До дома немного-немало километра два. Нужно бы на хвост себя пробить.
Ускорив шаг, я сворачиваю за угол унылой пятиэтажки с разбитыми стеклами, и спускаюсь в подвал. Двери заперты, но со второго толчка поддаются, распахнувшись внутрь. Не люблю подвалы, не люблю с того самого времени как в юношестве приходилось там держать велосипед и каждый раз беря его или ставя перебарывая страх, но выбора особо нет. Нужно по-срочняку провериться, не увязался ли никто.
Нагнув голову, прохожу вглубь длинного коридора. Вытаскиваю оба ствола, но решаю, что пользовать их нужно в крайнем случае, когда стервятников окажется несколько. Сжимаю в руке подарочного "охотничка", кровь Кажанская мешает лезвию блестеть.
Запах здесь правда - только сейчас заметил... Ептыть. Да и под ногами что-то путается. Шевелится... И пищит, чего сразу не расслышал.
Чиркаю зажигалкой, прикрывая тусклый огонек дрожащей от холода рукой.
Твою ж то мать! Ема, да здесь гребаное кладбище! Сука, сколько трупов... Скажи теперь, что юношеские страхи не материализуются. А я ведь всегда боялся в подвале именно на мертвяка нарваться!
Добрых полсотни человеческих тел валялись просто в проходе, небрежно закинутые сюда то ли халтурщиками-санитарами, то ли оставшимися после эвакуации людьми. Впрочем, и телами их назвать было сложно: после летнего кормления червей и насекомых, а теперь и мышей, накрывших их цельным, шевелящимся, серым ковром, им больше подходило название кости в клоках одежды. А еще я думаю, их тут было больше, в раза два больше. Света от прикрытой ладонью зажигалки было ничтожно мало, но и того хватило абы в полной мере ощутить себя гостем в преисподней. Видишь, даже мыши не разбегаются, они видят во мне свежую еду.
Как же не хотелось отпускать слабый огонек, теплящий мне ладонь, но пришлось. Пару минут, показавшихся едва ли не целым часом ожидания, я слышал мышиные восторги и недовольные фырканья, ощущал скреб когтистых лапок у себя на ботинках. Тут уже не до мнительности или психической стойкости, тут просто противно до сведения челюстей.
