— Ты ранена? — с сомнением прошептал он, но Гермиона не выдала никаких признаков того, что осознает его присутствие. — Грейнджер, что случилось?
Никакой реакции. Ничего.
Он собрал каждую кроху имеющегося терпения и отодвинул с ее лица сбившиеся кудри. От выражения муки, исказившего ее черты, внутри все скрутило; это чувство было для него совершенно незнакомо.
— Грейнджер, — позвал он снова, — что такое?
По-прежнему молчание.
Раздраженно выдохнув, он неосознанно успокаивающе погладил пальцами ее шею.
— Гермиона, — он вздохнул, — скажи, что мне сделать?
Наконец он что-то заметил; небольшой проблеск в ее убитом горем взгляде, который дал понять, что она его слышит. Он затаил дыхание, когда она повернула голову в его сторону и, пытаясь справиться со сбившимся дыханием, тихо произнесла:
— Моя… комната.
— Хорошо, — ответил Драко, нежно беря ее за руку, которую перекинул через плечо, а затем приобнял за спину и подхватил под колени. Он встал с пола, увлекая ее за собой, и направился к ее комнате. Каждый ее вздох и всхлип вибрацией отдавался в его груди; он бережно отнес ее в спальню и уложил на кровать, а сам присел с краю. Гермиона повернулась к нему спиной и подтянула колени к груди.
— Я... я хочу остаться одна, — обрывисто прошептала она; Живоглот вскочил на кровать и уселся в изножье.
Драко поджал губы.
— Грейнджер, не думаю...
— Прошу, Драко, — прохрипела она.
Тень отчаяния в ее голосе заставила вздрогнуть; он согласно выдохнул, встал и пошел к двери. На миг задержался у выхода, через плечо посмотрел на Гермиону, со страхом осознавая, что никогда прежде так не... заботился о ком-либо. Срази его Салазар, он ничего не мог с этим поделать.
Устало качнув головой, он закрыл за собой дверь и нахмурился, услышав доносящиеся из комнаты рыдания; они будут преследовать его весь остаток дня.
Было три часа ночи, когда Драко решил, что с него хватит. Целый день, состоявший из бесконечно долгих часов, он терялся в догадках, перебирая каждое возможное объяснение скорби Грейнджер, пока голова не начала раскалываться от боли, а терпение — исчезать.
Он знал, что должен был... оставаться понимающим и чутким, если хотел докопаться до причин такого поведения Грейнджер; в странный миг приступа заботы Малфой приготовил ей чашку чая. После третьей попытки он остался доволен результатом и с дымящимся напитком в руках открыл ее дверь; тревожное чувство зародилось внутри, когда он увидел ее на кровати.
Гермиона сидела, укутанная в толстое одеяло. Припухшие губы дрожали; несомненно, она по привычке кусала их, как и всегда, когда тревожилась. Она сидела ссутулившись, но выражение ее лица заставило Драко вздрогнуть. Плач прекратился, хотя щеки блестели от старых слез; взгляд был затравленным, прекрасно сломленным, словно неживым. Взяв себя в руки, он приблизился к ней, ставя чай на прикроватную тумбочку, и присел напротив нее на кровати; она смотрела сквозь него.
— Послушай, Грейнджер, — начал он более резко, чем хотел. — Прекращай. Ты же сильная.
Гермиона даже не моргнула.
— Что случилось? — снова попробовал он. — Дело... дело в Поттере и Уизли?
В ответ — тишина и все тот же остекленевший, ничего не выражавший взгляд.
— Черт побери, Гермиона, — прошипел он, беря в ладони ее лицо, заставляя посмотреть на себя. — Прекращай. Скажи, что случилось?
Она закрыла глаза, и Драко с нарастающим волнением сжал челюсти. Он уперся своим лбом в ее, нежно стирая пальцами с ее щек следы скорбных часов, а затем позволил губящей гордость правде вырваться наружу.
— Вернись ко мне, Грейнджер, — еле слышно прошептал он. — Я... — «Прости меня, Салазар». — Ты нужна мне.
Он ощутил небольшую волну облегчения, когда она раскрыла глаза и посмотрела на него; не сквозь него. Ее ресницы, все еще влажные от слез, подрагивали; она облизала губы, и он не решился заговорить из-за страха, что она вновь вернется в коматозное состояние.
— Мои мама и папа даже не знают, кто я такая, — наконец пробормотала она, и Малфой в замешательстве нахмурился. — Магглов... убивали, и мне пришлось сделать все, чтобы они оказались в безопасности...
Драко не произнес ни слова, потому что понятия не имел, что может сказать. У него были вопросы, но инстинкты подсказывали, что следует подождать, пока ее разум обретет покой, тогда он сможет узнать у нее хоть какие-либо подробности. Малфой неловко поерзал на матрасе; даже в лучшие времена утешение не было его сильной стороной, поэтому он подумал, что, возможно, действия принесут большее облегчение ее боли, нежели неуверенные слова.
Он придвинулся к ней настолько близко, что они соприкоснулись носами, усадил к себе на колени, наверное, немного резко, а затем обнял. Гермиона прильнула к его груди, словно стараясь раствориться в нем или разделить его тепло. Потянувшись вперед, он взял чашку чая и вложил в руки Грейнджер.
— Попей, — сказал он, — ты сегодня даже не ела.
Он внимательно смотрел, как она поднесла питье к губам, сделала неуверенный глоток и задумчиво хмыкнула, а после бросила на него смущенный взгляд.
— Что? — спросил он.
