— А когда все закончится, — продолжил Драко, — и ты будешь гнить в какой-нибудь одиночной камере в Азкабане, надеюсь, в тебе останется хоть капля рассудка, и ты поймешь, что это твой сын разорвал порочный круг! И что в мире за пределами твоей камеры я продолжаю род Малфоев! И если у тебя появятся внуки, то они, вероятно, будут полукровками!
Очевидно, это замечание стало для Люциуса последней каплей. Как чиркнувшая спичка, он мгновенно оживился, источая опасность, кипя от ярости, и вытянул руку с палочкой, целясь прямо в грудь Драко. Но Драко быстро среагировал. Адреналин так сильно стучал в его ушах, что он не уловил заклинание, выплюнутое Люциусом, но это не имело значения: Драко поднял палочку как раз вовремя, чтобы обезоружить отца быстрым Экспеллиармусом. Его палочка — все еще горячая и заряженная — очутилась в руке Драко, а затем он бросился вперед и выпустил заклинание, прижимая Люциуса к стене.
Длинными, громкими шагами Драко подошел к Люциусу, схватил за мантию Пожирателя и приблизился к нему так, что у того не было выбора, кроме как посмотреть ему в глаза. Сердце Драко бешено колотилось в груди, громко и так сильно, что казалось, будто кости вибрируют с ним в унисон. Драко потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями; он тяжело дышал, но не мог понять — причина в спешке последних минут или ярости.
— Что это было? — пробормотал он между судорожными вдохами. — Авада?
Люциус зарычал в ответ, и Драко заметил кровь на его зубах; было похоже, будто он сильно прикусил язык. Сделав шаг назад, он отпустил мантию Люциуса и позволил заклинанию крепко прижать его к стене. Кончик палочки Люциуса все еще светился остатками незавершенного заклинания, и угасающий огонек был зеленым, но не глубоким, густым зеленым Смертельного проклятия. Драко поднял палочку Андромеды, направил на палочку отца и пробормотал:
— Приори Инкантатем.
Мгновение спустя Драко повернулся к Люциусу с устрашающе спокойным выражением лица.
— Неужели? Заклинание забвения?
Люциус молчал.
— И, по-видимому, довольно сильное, — сказал Драко. — Достаточно сильное, чтобы поджарить мне мозг и поселить в Мунго. Твоя палочка все еще теплая.
По-прежнему никакого ответа.
— Ты ведь собирался полностью стереть мою память? Ты собирался стереть меня.
Люциус все еще отказывался произнести хоть слово, и сдержанность Драко дала трещину. Рванув вперед, он крепко сжал в кулаках отцовские одежды, дернул на себя, а затем с силой ударил спиной о стену.
— Говори! — заорал он ему в лицо. — Скажи что-нибудь!
Люциус хмыкнул, но медленно поднял голову и уставился на Драко тусклым, ужасающим взглядом.
— Лучше вообще никакого продолжения рода Малфоев, чем грязное.
Во второй раз за день Драко почувствовал, как слезы жгут глаза, но, в отличие от предыдущего, они не пролились. Это были злые, жгучие слезы, которые больно было сдерживать, но он сумел. Вот и все; последний — и на этот раз действительно так — удар. Маленький мальчик внутри него понял, что не осталось ни единой надежды на примирение. Все просто... исчезло. Здравомыслие и рациональность Люциуса, уважение и восхищение Драко, их отношения как отца и сына... все исчезло. Окончательно.
Но он не чувствовал потери. Ни тоски, ни надежды больше не было. Ни намека. Вместо этого поверхность его существа пронзил знакомый и почти успокаивающий укус ярости. Она пришла спокойной и устойчивой волной, согревая лицо и охлаждая все остальное. Он снова схватил отца за грудки. Крепко.
— Это ты убил Тео?
Казалось, Люциуса сбил с толку этот неожиданный вопрос.
— Что ты...
— Это ты убил Тео? — закричал Драко.
Леденящий душу блеск понимания проник в его глаза, верхняя губа презрительно скривилась.
— Теодор Нотт встал у меня на пути.
Драко резко вдохнул.
— На пути падающей стены? Или твоем?
— Моем, — без колебаний и сожаления ответил Люциус.
Драко выдохнул, но его грудь оставалась напряжена и сдавлена. На мгновение ему показалось, что он задыхается. Болезненные воспоминания о смерти Тео на холодном полу Большого зала проникли в сознание, атакуя, как кошмары, которые оживали и разыгрывались перед глазами. Он крепко зажмурился. Темнота была лучше этих воспоминаний.
Он обливался потом и дрожал от напряжения, которое пришло с проявлением сдержанности; ему ужасно хотелось ударить отца, но в этом не было ни смысла, ни достоинства. И если бы он ударил Люциуса один раз, то, наверное, не смог бы остановиться. Он открыл глаза.
— Почему?
Люциус облизал окровавленные зубы.
— Почему? Потому что я видел, как этот неблагодарный мелкий ублюдок убил своего отца.
Драко почувствовал тошноту: кислотное пламя рвоты обожгло горло, зрение затуманилось. Он не знал, что сказать. Слова приходили и уходили, не задерживаясь, и он не мог уцепиться ни за одну конкретную мысль в наполненном сумбуром сознании.
Но он знал.
