Каким-то образом, на каком-то уровне, он знал — или, по крайней мере, предвидел, — что смерть Тео была преднамеренной. Несчастный случай оказался бы слишком легким исходом. Слишком справедливым. И, как давно понял Драко, все редко бывает просто и честно. Как сказал Тео много лет назад: «Жизнь — дерьмо, а потом ты умираешь».
— Скажи, — небрежно произнес Люциус, прерывая мысли Драко. — Ты поступишь так же?
— Что?
— Ты собираешься повторить его поступок? — спросил он. — Вы двое заключили какой-то жалкий пакт предателей крови, чтобы убить своих отцов?
Драко задумался. Он действительно это сделал. Воспоминание о Тео пронзило его, как молния — его друг сидел напротив и спрашивал: «Как думаешь, ты сможешь убить своего отца?» Драко знал ответ и тогда, и сейчас. Он вспомнил, что сказал Тео: «Я бы сделал то, что было необходимо».
— Нет, — сказал Драко, с сожалением качая головой. — Поверь мне, часть меня хочет, чтобы я смог, но... я не такой как ты. Я не убийца.
— Тогда что именно ты намерен со мной делать?
Драко промолчал. Он снова поднял палочку отца, схватил ее обеими руками и переломил. Или, по крайней мере, попытался. Дерево было слишком крепким, чтобы сломать его полностью, но оно треснуло и раскололось, повиснув безвольно на сердцевине, как сломанная рука. Непригодная. Бросив ее через плечо, Драко снова посмотрел на разъяренного Люциуса.
— Ты был прав в одном, — медленно произнес он. — Я не твой сын. Теперь уже нет.
Левый глаз Люциуса снова задергался.
— Но все остальное, что ты мне рассказывал... о магглорожденных, магглах и прочем, все это было ложью. И ты... ты убил моего друга...
Драко вздохнул, сделал несколько шагов назад и взмахом палочки Андромеды выпустил заклинание, приковывающее Люциуса к стене. Казалось, Малфой-старший на мгновение был ошеломлен этим жестом, но его горькое, мертвенно-бледное выражение быстро вернулось на место.
— Если ты сейчас войдешь в Большой зал, тебя убьют или схватят прежде, чем отправят в Азкабан, — сказал Драко обманчиво ровным тоном. — И я могу заверить тебя: если предстанешь перед судом, я приду и помогу навсегда запереть...
— Ах ты, сопливый кусок...
— Я еще не закончил! — рявкнул он. — Ты мне не нужен. Я не желаю тебя в своей жизни. У меня есть близкие. Грейнджер, и мама, и Блейз, и Дромеда. А ты? У тебя никого нет, именно этого ты и заслуживаешь.
Ноздри Люциуса раздулись, и он беспокойно переступил с ноги на ногу.
— Я хочу, чтобы ты исчез, — твердо сказал Драко. — Я больше не желаю тебя видеть. Я хочу, чтобы ты пропал. Я хочу, чтобы ты... вычеркнул себя из моей жизни.
— И куда именно ты хочешь меня отправить? — спросил Люциус.
— Мне все равно. Теперь ты для меня никто.
Бросив последний жесткий взгляд на человека, которого он никогда больше не назовет отцом, Драко развернулся и побежал к Большому залу. Позади него кричал Люциус, требуя, чтобы он вернулся, но Драко продолжал бежать. С ним было покончено. Окончательно и бесповоротно покончено. Когда рикошетом разносящиеся по залу звуки битвы заглушили крики Люциуса, что-то подсказало Драко, что он никогда больше не услышит его голоса.
Но он все равно не оглянулся.
Гермиона была в беде. В настоящей беде.
Палочка Беллатрисы оказалась гораздо более непослушной, чем она ожидала: даже использование оберегающих чар было проблематичным. Неспособная полностью защитить себя, она уже получила синяк под глазом и несколько кровоточащих ран от безжалостных заклинаний Беллатрисы; у нее даже не было шанса попытаться атаковать. Беллатриса оказалась слишком быстра и умела даже против них троих. Со своими опытом и силой она была практически неприкасаема.
Взмахнув своей новой палочкой, Беллатриса ударила Луну прямо в живот и отбросила назад примерно на двадцать футов. Хихикая с нескрываемым ликованием, она развернулась и ударила Джинни заклятием, которое полностью выбило из той воздух, и Гермиона могла только наблюдать, как она закатила глаза и рухнула на пол, потеряв сознание.
А затем, словно в замедленной съемке, Беллатриса повернулась к Гермионе, сверкнув зубами в порочной, зловещей ухмылке. Дыхание Гермионы застряло где-то между ртом и легкими, мешая дышать, но она заставила себя быстро прийти в себя. Стоя так прямо и гордо, как только могла, она встретила пристальный взгляд Беллатрисы и приготовилась к грядущему.
— Глупая мелкая грязнокровка, — хихикнула Беллатриса скрипучим, высоким голосом. — Ты правда думала, что сможешь победить меня с помощью моей же палочки?
Голос Гермионы подвел ее из-за ощущения тяжести в груди и испытываемого страха. Она попыталась сопротивляться, но мысли вернули ее к последней их стычке в Малфой мэноре. Вырезанные на руке буквы внезапно показались крайне воспаленными. Но все же решимость заставила ее кровь биться быстрее, и — возможно, это было опрометчивым шагом, — она выпустила Ошеломляющее заклинание.
