Ему нужно было добраться до нее до того, как она переоценит ситуацию и снова сбежит, в очередной раз покидая его томиться в своей тени. Весь вечер он пытался подавить жажду обладать ею, и, возможно, если бы им удалось хоть… принять неизбежные искры, он сможет вывести ее из своего организма, тем самым покончив с иррациональной слабостью по отношению к ней.
— Я… понятия не имею, что здесь делаю, — пробормотала Гермиона, как только он остановился перед ней.
Драко изо всех сил старался не наброситься на нее; дотронулся до щеки, очертил большим пальцем линию губ. Он почувствовал, как она тяжело сглотнула, и отвел взгляд; ступил ближе. Он мог вообразить, какая внутренняя борьба происходит сейчас за ее трепещущими веками. Гермиона разомкнула губы, и он затаил дыхание.
— Я только… — нервно всхлипнула, — мне нужна лишь одна ночь, чтобы…
— Одна ночь, — согласился он ради сохранения собственного рассудка; и стремительно преодолел последние разделявшие их сантиметры.
Побежденный вздох защекотал его миндалины, когда он обрушился на ее губы: на вкус она была как черника и обещания, и это опьяняло. Он ощутил похотливый толчок внизу живота и жадно набросился на нее, избавляясь от всего нетерпения, с которым она его покинула. Он с одержимостью сжал ее талию, заставляя оставаться на месте, убеждаясь, что на этот раз она не сбежит; не покажет ему ни единого признака, что намеревается сбежать.
Действия и поцелуи Гермионы были робкими, но у него не осталось сомнений; она встречала его страсть с идеальным темпом, от которого голова шла кругом. Она обрамила ладонями его лицо, а затем запустила пальцы в светлые волосы, что позволило притянуть его еще ближе. Годрик, прекрасные затуманившие рассудок вещи, что он вытворял с ее губами, были такими волнующими.
Она понятия не имела, откуда взялась храбрость: Гермиона провела ладонями вниз по груди Малфоя и нырнула ими под черный свитер. Пальцы пробежались по обнаженной коже, задирая ткань; Драко прервал поцелуй, чтобы помочь ей: резко стянул одежду через голову и отбросил в сторону.
Несколько секунд Гермиона блуждала взглядом по его обнаженному торсу. Он был подобен завораживающей тени лунного света; не слишком мускулистое или худое, просто красивое тело, которое так и манило к себе, умоляя о прикосновении.
Она едва успела вздохнуть с обожанием, как они снова целовались — быстро и беспорядочно, словно любовники, которые знали о коротком веке, что был им отведен. Она пробежалась своими пытливыми руками по его груди, чувствуя, как он зарычал и сильнее обнял ее за талию. Она сжала бедра, когда внутри все сжалось от чувственного напряжения; в ушах отдавался грохот сердца.
Драко быстро развернул их и, стараясь не разорвать поцелуя, неуклюже начал перемещаться в сторону спальни Гермионы. Грейнджер охнула ему в рот, когда он с силой прислонил ее к двери спальни, прикусив нижнюю губу. Изумленный вздох сорвался с ее губ, когда он переключил свое внимание на ее шею, нежно посасывая чувствительную кожу, вызывая мечтательную дрожь, что вальсировала по ее спине.
— Пароль, Грейнджер, — задыхаясь, прохрипел он.
Она моргнула и постаралась собраться с мыслями.
— Живоглот, — бросила она, и Драко придержал ее, когда дверь отворилась.
В комнате было темно; свет исходил лишь от проницательного свечения цепких лучей лунного света, и она позволила им поглотить себя. Создавалось ощущение защищенности; безопасное место, пригодное для хранения опасных секретов и запретных фантазий; она склонила голову Драко и снова поцеловала его, надеясь, что он проглотит отголоски ее упрямых сомнений.
В ее позе Драко видел испуг, но как только он плавно провел ладонями по ее спине, почувствовал, как ее напряжение исчезает; это поощрило его стащить бретели платья с плеч Гермионы. Темно-синий материал упал к ее ногам; Малфой заметил, что она снова застыла, и нахмурился.
Он отстранился, выразительно посмотрел на Гермиону и, не сдержавшись, провел затуманенным взглядом по ее телу. Он стоял и впитывал ее образ; внутри все сжалось и он почувствовал, как кровь прилила к паху. Да, он фантазировал о ней почти каждое жалкое утро, склонившись над раковиной, правда, он явно недооценивал ее внешность. Она оказалась более женственной и обольстительной, чем на тех картинках, что наколдовало его воображение; облаченная в практичный комплект голубого белья, простого, но не умаляющего линии и изгибы, что заставляли глаза гореть. В тусклом свете ее оливковая кожа и смуглое лицо были подобны ирису; и на какой-то момент он застыл в совершенном благоговении.
Определенно не уродливая… не грязная…
Ее беспокойство стало очевидным, когда Гермиона подняла руки, чтобы прикрыться, и он быстро снова поцеловал ее, пока Грейнджер окончательно не одолели сомнения. Будь он проклят, если позволит ей отступить еще раз, когда сам зашел так далеко.
