Когда я рос, ни родители, ни бабушка Гинда Шлёмовна, уроженка Гомеля или Жлобина, ничего не рассказывали мне про мое еврейство. Единственные мимолетные картинки иудаизма, запомнившиеся с детства, были связаны с моей бабушкой по отцовской линии. Однако в течение двух десятилетий эти образы не имели для меня никакого значения и ждали своей расшифровки. Помню, как очень маленьким бабушка взяла меня на какое-то вечернее сборище на ул. Марата в Ленинграде. Перед глазами болтались какие-то кисточки, a мужчины были одеты во все белое. Только когда спустя десятилетия я начал соблюдать иудейские обычаи, я понял, что на них были надеты «кители» – белый халат, который обычно надевают ашкеназы на молитвы в Рош-Хашана (Новый год) и Йом-Кипур (Судный день). Но только в Йом-Кипур талит – молитвенную шаль с цицит, «кисточками» по четырем углам, как предписывает библейская заповедь[41], надевают вечером. Так мертвая память, которую мозг хранил долгие годы, обрела жизнь. Однако еще долго я не мог понять, почему все это происходило на Марата, пока один пожилой прихожанин питерской синагоги не объяснил мне, что там, на частной квартире, собирались только в большие праздники.
Другой эпизод, долгие годы остававшийся без толкования, произошел у бабушки, в квартире на Коломенской, 27. Мне было лет пять, и я едва доставал до стола, на котором бабушка очень быстро раскатывала круглые лепешки и затем проделывала в них маленькие отверстия. Не снижая скорости, она отправляла их в печку и аккуратно складывала испеченные хлебцы на отдельном столе. Прошло почти тридцать лет, и я понял, что она пекла мацу к Пасхе: время было для евреев тяжелое (1949–1950 годы), и она предпочла печь мацу дома.
С тем же домом на Коломенской связано, по всей вероятности, и мое обрезание, о котором у меня воспоминания, понятно, весьма смутные. В середине 1990-х годов, прогуливаясь с дядей Илюшей и братом Осей по Конногвардейскому бульвару в Петербурге, я спросил их о том, как прошло мое обрезание. Брат, который был старше меня почти на десять лет и обладал феноменальной памятью, сказал, что он ничего об этом не помнит. Дядя начал было отрицать, что у меня вообще было обрезание (мне удалось его убедить без наглядных доказательств: все-таки перед нами был Исаакиевский собор), однако потом вспомнил, что вскоре после возвращения моей мамы из родильного дома меня на один день – «для того, чтобы мама могла отдохнуть» – забрали на Коломенскую бабушка и дедушка. Там, по-видимому, меня и порешили, вдали от общественности и семьи (молодые члены которой могли проговориться).
Хотя мой отец, уроженец Бобруйска, никогда не учил меня иудейству и иудейским законам, его советы и все его мировоззрение были, как я теперь понимаю, глубоко иудейскими. Вспоминается его реакция на предложение вступить в партию, которое я получил от своего научного руководителя по аспирантуре. Предложение было сделано мне самым прагматичным образом, «чтобы нейтрализовать пятый пункт», и я был склонен принять его. Однако мой папа был непреклонен. Он не мог мне дать вразумительного ответа на вопрос, что плохого в том, что я войду в «их храм»: именно к такому образу я прибег в своих, как оказалось, бесплодных попытках убедить отца. Много лет спустя, изучая в Талмуде законы об отношении к предметам идолопоклонства, я узнал, что иудейский закон налагает абсолютный запрет на всякое извлечение пользы из таких предметов. Даже если найденного золотого божка можно было бы переплавить и использовать для помощи бедным, закон Торы это воспрещает. Отца я тогда послушал, в партию не вступил, за что год спустя, когда я подал заявление на выезд из СССР, мой научный руководитель меня сердечно поблагодарил: эмиграция нового члена партии сулила бы ему неприятности по партийной линии.
Бескомпромиссность моего отца, хотя этого он и сам вероятнее всего не знал, очевидно, уходила корнями в иудейское учение о недопустимости использования идолов и всего, что с ними связано. Одно-два поколения принципы могут передаваться, даже когда само учение уже не передается в явном виде. Однако надеяться на это не следует, и всех своих детей я отправил учиться Торе с малых лет, так что им иудейство близко и знакомо. Таким образом я установил духовную связь между поколением своих дедов и поколением своих детей. В этом, я полагаю, и заключается еврейство.
