— Не могу с вами согласиться, Виктор Алексеевич, — решила высказать свою точку зрения Анна, — ничего он не испортил, совсем наоборот. Генрих Карлович повел себя как честный человек и не стал вводить в заблуждение своих новых знакомых. Думаю, Серафима Дмитриевна, права, считая, что Генрих Карлович хороший ювелир.
— Сдаюсь. — Поднял вверх руки Соколов. — Я хотел как лучше, но в провинции все понятия перепутались.
— Это не в провинции они перепутались, а в столицах. — Назидательным тоном произнесла хозяйка. — Я вам все время об этом напоминаю, но вы никак не можете избавиться от своих пошлых фраз и дешевых комплиментов. Будьте проще, не надо видеть в нас только глупых провинциалок, способных лишь обсуждать местные сплетни и перемывать косточки соседям. Берите пример с вашего друга. Он ведет себя естественно, не выставляет напоказ и в тоже время не принижает достоинства женщин. Он удивлен тем, что Анна преподает математику и ведет у меня бухгалтерию, а я исполняю должность управляющего, но принял это как должное и готов помогать нам. Он видит в нас равноправных партнеров, а вы только женщин.
— Не просто женщин, а прекрасных женщин. Согласитесь, это огромная разница.
— Вы опять за свое, Виктор Алексеевич?
— Серафима Дмитриевна, неужели женщине неприятно слышать, когда ее называют прекрасной?
— Приятно! Только это как деликатес, чем реже его пробуешь, тем вкуснее он, кажется. Если вас кормить черной икрой три раза в день в течение месяца, то еда превратиться в пытку.
За столом воцарилось молчание, и даже Соколов вдруг как-то погрустнел, не пытаясь возражать. Видя, какое действие произвели ее последние слова, Серафима Дмитриевна решила несколько разрядить обстановку.
— Господа, давайте еще выпьем чаю. Виктор Алексеевич, вы не поможете мне подогреть самовар?
— Да. Конечно. — Соколов вскочил, будто его ошпарили, и занялся самоваром.
— Кстати, торт, который вы отобрали у несчастного Лопатина, оказался очень вкусным.
— Ну, наконец-то, хоть одна похвала за весь вечер. — С наигранной радостью в голосе произнес Соколов.
Все и даже Соколов с удовольствием приступили к чаепитию.
— Скажите, какие заведения в городе находятся под патронажем императрицы? — Задал вопрос Штейнберг.
— Насколько мне известно, только Художественная школа. — Ответила Анна. — А, почему вас это интересует?
— У вас ведь новые постояльцы, Серафима Дмитриевна? — Обратился Штейнберг к Казанцевой.
— Да, трое. Приехали из Петербурга.
— Это комиссия из ведомства Марии Федоровны, возглавляет ее коллежский советник Буланов Иван Александрович. Кто остальные двое я не знаю, но с Булановым мне уже доводилось сталкиваться. Тип, прямо скажем, довольно неприятный.
— Вы думаете, они будут проверять Художественную школу?
— Скорее всего, что так, поскольку, как сказала Анна Францевна, никаких других объектов, относящихся к ведомству императрицы в городе нет.
— Нужно будет срочно предупредить директора. — Заявила Анна.
— А ему есть, чего бояться?
— Нет, что вы! Просто комиссия — это всегда неприятно, создает массу хлопот и отнимает уйму времени. Как правило, весь распорядок дня безжалостно нарушается и лучше заранее к этому подготовиться.
— Вы как-то странно задали вопрос, Генрих Карлович, — заметила хозяйка, — как будто в чем-то подозреваете руководство школы.
— Нет, Серафима Дмитриевна, я ни в чем таком не подозреваю господина Файна, тем более что я с ним не знаком и в школе никогда не был. Просто у меня имеется довольно неприятный опыт работы в подобной комиссии. Тогда разбирали жалобу детей Московского воспитательного дома, так же относящегося к ведомству императрицы. То, что я увидел и услышал в ходе этого разбирательства, повергло меня в ужас: голодные раздетые и разутые дети, и холеные сытые руководители, безжалостно обирающие своих подопечных. Из выделяемых казной денег до детей доходило не более 10 %, поэтому неудивительно, что смертность среди воспитанников доходила до 90 %.
— Ужас! — Воскликнула Анна. — Надеюсь, императрица навела порядок?
— Мы с дядей тоже на это надеялись. Он жертвовал довольно значительные суммы на содержание этих детей, а оказалось, что на его деньги руководство построило себе шикарные особняки. Он пытался добиться справедливости, но его никто не хотел слушать. Комиссия признала жалобу детей необоснованной, и все осталось по-прежнему.
— Как такое вообще возможно, — возмущенно заметила Серафима Дмитриевна, — ведь члены комиссии все это безобразие видели своими глазами. Они обязаны были изложить императрице истинное положение дел, ведь именно за этим их туда и послали.
