Дмитрий Данилович не знал, как радоваться. Новый человек, младеќнец Корин, го-лос в доме подает. Вспомнил, как мать рассказывала о переживании дедушки Игната, ко-гда появился на свет он сам, Митя. Деда вот не подвел, и Данилка его, дедушку Дмитрия, не подведет. Дедушка Игнат был болен, когда родился Дмитрий. Сказал матери своеќго внука: "Ну вот, Анисьюшка, Божья милость на меня нашла. Радость ты мне принесла. Смертушка-то и не страшна, — слезу утер в старчесќком умилении. — Душой перейду в дере-вья в овиннике, ими и буду на вас всех глядеть. Радость своего отца, дедушки Данила при рождении Ивана, Дмитрий Данилович и сам переживал. Подсказал имя внуку в честь сородича, Ивана Дмитрича, одним из первых вписанных в коринский поминальник. И теперь вот появился Данило Иваныч в честь другого сородича. Опора большого мира — семья. Корины и держат ее как родниковую воду земля.
Евгения Александровна осталась при Свете на весь свой отпуск. Взяќла все в доме в свои руки, внося в него городской порядок. Пыталась было отговорить наречь внука Да-нилом. Но дочь, теперь уже Корина, урезонила мать. "Данило Иваныч — родовое имя Ко-риных. Данилы и Иваќны тут с супостатами бились за свою волю. Имя былинное.
Дмитрий Данилович ни в чем не противился сватье. Евгения Алексанќдровна невз-любила это слава "сватья", и он называл ее по имени и отчеству. В душе хвалил Светлану, что не больно поддавалась городсќким порядкам. Умница наша, говорил о ней. И все же переживал, что не будет уже в доме того, как было при Анне. Вместо лубяной зыбки на очепе — рессорная коляска. Данилка в ней и барахтался. То и дело глядели на часы, когда его кормить, когда спать укладывать. Часы у Кориных — сама природа: солнце, тени, свое чутье времени. Питание — молока парного вдоволь, когда малый отнимается от груди. А подрасќтет дитя — лакомство для него выдернутая морковка из грядки, брюкќва, репка, сорванный огурчик, помидор, яблоко. Зимой тоже все свое, заготовленное впрок. Грибы, ягоды лесные и огородные. Но что делать, новые деньки, новые игры. Одно беспокоило, чтобы чрезмерное ублажеќние парня, не убило в нем любопытства, упорства самого узнавать "почем фунт лиха". Если в детстве не залюбуешься травинкой — трудно привиться радованию всем живым вокруг тебя: растущим, бегающим, плаќвающим, ползающим, летающим. Все живет своей жизнью, лучи солнца, ветер, туман, дождь — у них тоже как бы свою жизнь, ты от них завиќсишь… Но эти опасения Дмитрий Данилович глушил в себе. Светлана с Иваном — не мы с Анной. В них, как вот сказал Старик Соколов Яков Филиппович, вошли новые души. Время такое подошло обновляться че-ловеку через свои души.
В раздумной грусти сама собой подступала тягость необъяснимая. Сватья уехала, а ему все виделось ее присутствие в доме. Помогал Светлане, но это было как бы не то, что самому хотелось сделать для внука. Все чаще в мыслях стала приближаться Татьяна. Смерть Анны отдалила было их друг от друга. Стеснялся встрече. Рождение Данилки за-ставило Дмитрия Даниловича по-иному взглянуть и на себя. В Татьяне виделось что-то Аннино. Анны сейчас и не хватало в доме. И прежде всего Данилке. Внуку был нужен взгляд бабушки, ее слово, ее руки, ласка природная коринская, идущая от всего, к чему ты причастен. И того таинственного осознания, что в крестьянском доме живет и бережет в тебе добрый хозяин, хранитель очага — домовой.
Заходила Марфа Ручейная, наведывала нового Корина. И странное дело, Данилко на ее голос поворачивал головку и улыбался, как улыбался бы бабушке Анне.
— Ты, милая, сама-то с ним побольше разговаривай, не гляди, что малый, невнятен, — подсказывала Марфа Светлане. — Песенку спой и скаќзочку проворкуй как птичка птенчикам своим. Ответится им на твое слоќво опосля. Смышленость от начала с ростом приходит. Говор ласковый тому в помощь. Одного меньше оставляй. Отцово и дедово слово ему тоќже надобно слышать. К миру людскому пусть так с пеленок и привыкает, чтобы его опосля не бояться.
1
От заботы о лесе, пусть и казенном, Дмитрия Даниловича ничто не могло отвлечь. Это была его мирская жизнь и он был в ней. Навалившиќеся неладом межсебяшные дрязги, поиссохли, как иссыхает дорожная грязь после слякотного ненастья. Но это все как бы внешнее, то что видится глазом. А нутро-то вот студит оледенелый ком, оставленный этими дрязгами. И как лед, не остывает враз под слоем неубранного мусора, так и сердце не сразу находит угомон, коли его надсадила людская стыль. Только вот дом, семья сына, внук оберегают силы и раќзгоняют ненастные раздумья. Но опять же это вроде защиты от уличной непогоды. Жить-то надо в людском мире. Ты плоть этого мира. И тебе без него, как и ему без тебя — не быть.