Толюшка Лестеньков уехал с Зоей в город, к ее родителям. Агаша съездила к ним, погостила у новой родни. Бабы подзуживали Сашу Прокуроќра: "Что-то, Александр Ильич, запропал. И видом не видно тебя эти дни. Не на свадьбу ли к Толику ездил?.." Говорили к Толиќку, а не к сыну. Ни сама Агаша, ни Анатолий Сашу отцом не признава-ли. Досужие языки и донимали ехидными намеками. А он безлико ухмыляќлся — что ему до бабских пересудов. Корню вот поднасолил, отвел дуќшу, поохладил себяшный пыл куркуля-единоличника.
Но сам-то "куркуль" и не думал отступать от того же Данилова поля. Считал его своим. Похвален был и начальством. Сухов вот, председаќтель Облисполкома, как к родне в гости приезжал. И Саша терзался. Впервые за многие годы начинали грызть раздумья: чего добился-то, досаждая Корню? Какая в том для себя-то польза. Ты уже там не нужен. Но это таил в себе. На людях бодрился, считая себя неустанным борцом за порядок и справедливость. Заглазно укорял Дмитрия Даниловича: "Один вот перед всеми выпячивается. Все вишь у него свое, хочет на особину жить. А коли колхозник, то и живи как все, по правде". Такие его высказы вроде и находили молчаливую поддержку у незлобивых завистников: "Оно знамо, живут ладнее тебя, но ведь трудом". Но это были мысли в себе, кому их скажешь. Саша-Прокурор оставался в памяти колхозного люда таким, каким, его запомнили когда он лютовал. И теперь по-прежнему все себе противников выискивал. Правда его злом и оборачивалась. В людском понимании правда — это, когда нет в тебе зависти и гнева. А Саша уже не мог мириться с "нетакими", кто осмеливался перечить ему. Но больно уж много стало этих "нетаких". Навлек вот на себя осуд даже смиренного дьяка Акиндия. Прилюдно, в веселом настроении, назвал его блаженным святошей. Дьяк Акиндий на это и изрек: "Стерплю я и такое твое слово, божий человек. Скверна-то и поотойдет от нас, коли не оторопимся в хуле. Тебе-то где уж быть блаженным мирянином, окажет ты". Стоявшие рядом опустили глаза, ожидая угрозных слов Саши. А за своей спиной Саша уловил скорбный вздох, невольно обернулся. Тетка Марья, прозванная Кроткой, обожгла его жалостливым взглядом. И Саша смолчал… Уходя из магазина, где случился этот разговор, уносил слова дьяќка Акиндия и вздох Кроткой Марьи, словно горячие уголья за пазухой. А вдогонку, ровно бы кто идущий следом, нашептывал: "Божий человек… Божий человек…" И пронзила мысль: вроде как умирающему все готовы ему все простить. Корень из жалости к тебе, божьему человеку, сносил и сносит хулу на себя, не отвечая местью. Старик Соколов, этот Сокќрат, при встрече приподнимает козырек кепки: "Мое почтение, Александр Ильич!.." Марфа Ручейная, давний свой гнев тоже сменила на жалость. Голову клонит при встрече, словно в молитве за окаянного… А те, кои были заодно с тобой и затылоглазничали, проходят не видя… Отчего вот он неуважаем у них теперь?.. А был ли уважаем? Авдюха Ключев тоќже жалуется на весь нынешний мир людской: "Отодвинулись от нас, Сашук. Где время-то наше, горячее лихое…" Но Саша Жохов, в отличии от Авдюхи Ключева, еще надеялся вернуться к прежнему себе. Мечтал пе-ребраться к Горяшину в другой район.
Как вот и по чьей воле такое могло произойти, что в двух Божьих человеках — Кор-не и Жохе, живущих в затерявшейся деревеньке Мохово, проглядывается вся плоть Свя-той Руси, страждущей под игом демиургызма. Одни посильно крепятся живучими своими корнями в матушке землиќце, другие в неосознанном упорстве к игу над ними, рушат эту их, а выходит и свою, животворную крепь, без коей не быть Руси. Эти две силы и живут в постоянном единоборстве на жаждущей мирства земле. Всякое другое деление люда, населяющего Русь — лукавство властќных темных сил, враждебных ее земле.
Дмитрий Данилович не больно опечалился, что Анатолий Лестеньков ушел из его звена. Уехал, не зашел даже проститься. В парне выполз наружу кураж Саши Жохова. Кровь сказалась. И он обиделся на всех и вся. Не свое дело делал, а к чужому без охоты по необходимости прилаживался… Вспомнились слова Павла Алистарховича, сослачихского лесника, сказанные о трактористе Лестенькове: "Без привязи парень, без берега своего". Леонид Алексеевич, Тарапуня, отпустил из своего звена к Дмитрию Даниловичу Костю Кринова, внука деда Галибихина. "Иди, Костюха, — сказал ему, — к дяде Дмитрию. И будем наперегонки жистенку улаживать". Тарапуня не любил слово "соревнование", захватанное по его, что скоба сортирной двери. "Сор-ев-нование", высмеивал он, прятанье под это слово негоже сробленного. Ровно пряник тебе подќсовывают, хватай его, а коли упадет в пыль, то показывай только чисќтой стороной. Сам и ешь такой — ведь дарованное.
Данилово поле беспокойства большого у Дмитрия Даниловича не вызыќвало. Душу тревожил лес. Годы сиротел, нещадно истреблялся без глаќза хозяйского. И как плач ре-бенка, оставленного в зыбке, раздирал душу лесника-крестьянина. Недужный взыв и слышался в ветровом шуме страждущих дерев.