Молчание прервал художник. Что-то вот подтолкнуло его вспомнить о молодых годах их троих. И сказал о дедушке Федоре, их моховском пеќчнике. В зимнюю пору, когда печи бить из глины было несподручно, деќдушка Федор гнул зыбки, выбеливал лукошка, ребятню одаривал осиновыќми лыжами. Лыжи и натолкнули Андрея Семеновича на слово о печнике. А в печках его и поныне парились старики окрестных деревень. Сказав о дедушке Федоре, художник мечтательно высказал:
— Если чей батька скупился на лыжи, дедушка так их отдавал парниќшке. Все и были с лыжами. Собирал ребятню в избенке на задах. Сказыќвал и о Татаровом бугре и Лягушечьем озерце, куда все бегали караќсей ловить, переживая страх. Берег он у себя старинный букварь. Как сейчас вижу картинку в нем: битва Переслава с Челубеем — татарским силачом… В каждой вот деревеньке были свои мастера, они и берегли людской мир.
Дмитрию Даниловичу тоже пришли на память напутные слова дедушки Федора: "Живи с соседушкой во добре и со старым и малым. Ссоры и ругань и у обруганного и ругателя одинаково на вороту виснут". Высказы дедушки Федора как присказки и ходили в Мохове. Ваня Бука, тоќже любимец молодежи, любил их повторять. Держал их в памяти и отец Дмитрия Даниловича, Данило Игнатьич.
Упоминание о дедушке Федоре разворошило в Саше гнилую кучу. Не могло забыться, как он мирил его, Сашку Жоха, с ними вот, Митькой Конем и Андрюшкой Поляком. Андрюшка Поляк в школьной стенной газете к заметке Митьки Корня нарисовал батьку Сашки Жоха Илюху Голодного: дремлет в борозде за сохой мужичонко, а лошадка его в борозде "газеты читает", вышла не только ссора, но и драка. Дедушка Федор зазвал Сашука в свою келейку, усадил на лавќку. Сходил в сенцы и принес ему лыжи, сказал: "Ладны ли будут, примерь вот". Старуха Федора подала середку пирога, сказала: "С праздќником тебя, Сашук, с Рождеством Христовым. Поешь вот, да и выходи на горку ко всем". Дедушка Федор в напутье еще досказал: "Ты, Сашук, парень хоть куда, проворный. Вот и разумей как в ладе быть. Серчать на товарищей ровно на воткнутый гвоздь ступить". Слова эти не пошли в прок Саше. Как-то уже после войны, увидев дедушку Федора, сидевшего на завалинке под окном своего дома, он прошел было мимо. Старик окликнул его: "И зашел бы, Сашук. Большим человеком стал и сказал бы что где делается". Саша-Прокурор отговорился: "Да все деќла, некогда, дядя Федор". Старый печник с наклоном головы вымолвил: "Ну, ну, коли так…" Это "Ну, ну, коли так" и застряло укором в Саше. Нет, нет, да и разбередит. И сейчас вот подумалось, что Андќрюшка Поляк отнароку вспомнил о дедушке Федоре, чтобы и так вот его унизить.
Все трое затаенно молчали, как бы вслушиваясь во что-то в себе, сидели, не расходились. Будто завалинное бревно дома Жоховых держаќло их тут какой-то своей властью. Этой властью было их моховское детство и юность. Она и сделала их такими вот разными в сегодняшней жизни. Все оставалось загадочным и необъяснимым, тайным. Вроде бы и хотелось разгадать эту тайну и загадку. Им вот в море жиќзни и был брошен круг с огромного корабля во спасение. Один на мноќгих утопающих. Но как вот спастись всем одним кругом. Или мирно всем держаться за него, или передраться, топя друг друга.
В небе за погостом забрезжило. И как на показ высветились боками два цинковых ведра, брошенных Сашей на кирпичную дорожку. Глядели на мир, как два удивленных глаза из тьмы. Саше хотелось убрать их, оттолкнуть в крапиву. Но он, придавленный воспоминаниями о себе проќшлом, не смел ни подняться, ни рукой двинуть. Всей своей тяжестью навалилась на него гнетущая сила изничтожающей его памяти. Она же разжигала в нем и ярую ненависть и к Корню, и Поляку, взывала к мести. Они всегда унижали его, и теперь унижают. От них ему никуда не уйти, как не уйти от правды… Но у него своя правда, он ею жил и
живет. Это правда тех, кого они называют демиургынами. Но тут вот берет верх правда Корня и Поляка. И в Саше заворошился затравленный зверь.