На траве густела роса. Дмитрий Данилович грел ноги одна о другую. Умиротво-ряясь и радуясь обилию росы, подумал о том, что хоќрошо бы и дождичка перед сеноко-сом. И для яровых, и для картофеля. И травы бы подзагустели. Но роса оседала, кирпичи на дорожке влажќнели, это к ведру. Раздумывая, забыл было, зачем он тут. Но вот кольну-ли глаза и ему цинковые ведра на красных кирпичах. На Сашу от них падал отсвет. Под воздействием этого отсвета он и сидел, будто вросшие в завалинку, опустив голову на грудь. Руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях. Дмитрий Данилович, взглянув на такого Сашу, усмеќхнулся. Его кирзовые сапоги были выставлены перед собой и чернели на кирпичах. Куда ни кинь, везде Саше сухо, подумалось не зло… Хоќтелось отбросить мысль о Саше, но сидение под окном его дома, невоќльно наводило мысли о Жоховых. Батько Сашки Жоха, Илюха Голодный, кровопийным клещом впивался в каждого моховца. Сам Сашка, как сын почетного бедняка, пытался атаманить над моховскими парнями. Только вот Митька Корень и Андрюшка Поляк противились Сашке. В колхозную пору Сашка ходил уже признанным комсомольцем активистом. Не спускал с Корней своего недреманного ока и Саша-Прокурор. И вот нежданно-негаќданно им-то уготовано было сойтись в ночи на этой жоховской завалинке. Дмитрию Даниловичу это и было навещано сном о райском саде и голом. Андрея Семеновича тоже какая-то тайна подтолкнула бодрствовать в ночи в раздумьях над своей картиной "Механизатор"… На этой завалинке и свела их судьба, чтобы уж совсем развести. И они, моховские мальчишки, ставшее совсем разными, сошлись в глухой ночи каждый со своими раздумьями о минувшем. Саши-Прокурора для них двоих как бы уже и не существовало. Время его ушло, изошло как что-то чужое. Иссохло, как иссыхает трава по осени, чтобы зимой пропасть. Вместо прежнего Саши было какое-то уже постороннее в сегодняшнем дне сущестќво, по привычке своей все еще чему-то мешающее. Себя такого, сидя на завалинке, Саша тоже осознавал. И как приговоренный к наказанию, неќосмысленно ждал щадящих слов судий своих. Но глухая ночь держала всех в молчании. И Саше слышался себе приговор без обжалования. Саќши-Прокурора, грозного обвинителя мирян, больше как ыбы уже и не было.
К Дмитрию Даниловичу в эту ночную предутренную тишину подкрадываќлись за-боты насущного дня. И он сказал:
— Ишь как росит, сенокос торопит… — И тут удивился своему высказу, как слову молвленному не к месту.
Художник своим чутьем вникал в думы и Дмитрия Даниловича и Саши Жохова, вместе с которыми бегал по моховским улицам. Неожиданно для себя и увидел их присутствие в своих картинах "Механизатор" и "Данилово поле". Вот они перед ним совсем разные, но в то же время одиќнаково колхозники. Один сидел возле него преступникам, другой — жертвой. Но к преступнику, вопреки, всему, возникает что-то похожее и на сочувствие. Он тоже жертва чего-то общего для всех их, неизъяснимого разумом. И это осознание вызывает гнетущую боль… В облике Саши увиделось то, с чем и другие успели уже свыкнуться. И не взглянув на этих других — как Сашу осуждать?.. Назќвать преступником, заслуживающем наказания?.. Но на его место тут же встанет другой, третий… Нет никого среди человеков только преступников, и только праведников. В каждом поскольку-то и того, и другого. Но вот чего и кого больше в каждом из нас?.. Мы ведь все — и городские, и деревенские одинаково колхозники. Саша Жохов как бы общественный, узаконенный преступник. А Дмитрий Данилович оберегаюќщийся от него праведник, и тоже общественный. И тот и другой в своќем меньшинстве среди людской массы, на которую и опираются демиургыны. Но вот куда в определенный момент массовый человек может метнуться?.. Эти мысли и тревожили художника неотступно. Но ответа не виделось, как и не виделось "нестания момента". И все же вот тут, сидя на завалинке с преступником и его жертвой, пробивалась вроде бы ясность. Она была не больно веселой. В ответ на свой мысленный вопрос: "Куда… если" — маятник качнулся к току. Саша-Прокурор, Жох-пройдоха, и просто вор — плод демиургызма. Сейчас он повержен действами праведника, его вот, Дмитрия Даниловича. Но как ему, поверженному, освободиться от себя вчерашнего. И добровольно подпасть под иго праќведности. Саше такое уже не под силу. И самому праведнику надо вреќмя, чтобы утвердиться в себе… Но уже не тьма поглощает свет, а свет растворяет тьму.
Дмитрий Данилович в думах о своем, сказал о погоде. И Андрей Семеќнович, отры-ваясь от своих вселенских мыслей, отозвался на думы креќстьянина-мужика:
— На ясной зорьке и навешу твое Данилово поле. Что-то оно все таќится. Опасается, как вот и мы сами, чего-то неверного. Взгляда на него не такого, мазка неверного, цвета… Поле-то, оно живое, чует нас. Мы вот на него с надеждой глядим, но и оно на нас с тем же… — оперся руками на завалинное бревно, на котором они сидели, метнул взгляд мимо Саши Жохова на Дмитрия Даниловича. — И пойду вот с новыќми мыслями к твоей руко-творной картине.