Она должна была покориться. Водворилось долгое молчание. Видя, что и мальчик не нарушает его, она вдруг почувствовала любопытство; ей подумалось, что он, может быть, ушел и что она опять осталась одна. С радостною надеждой она обернулась, но мальчик был на прежнем месте; он полулежал на земле и, видимо, был совершенно поглощен какою-то игрой. Она нагнулась к нему. Из скорлупки букового ореха он устроил себе тележку, нагрузил ее комочками земли и двигал за стебелек, как за дышло. На пути ему попадались рыжие лесные муравьи, и иногда он нарочно наезжал на них, забавляясь тем, как они опрокидывались на спину, или преследовал их с такою быстротой, что, спасаясь от него, они отбивали ножками настоящую барабанную дробь. Очевидно, он готов был хоть целый день просидеть тут и совсем позабыл о тетке.
Она тихо поднялась со скамьи, так что не слышно было и шелеста ее платья, и бесшумною, осторожною походкой двинулась опять к лесу. Она не решалась даже оглянуться из боязни, что один уже взор ее может привлечь к себе внимание ребенка.
Лишь тогда, когда она отошла на значительное расстояние и скрылась за кустами, она, наконец, обернулась: ей так хотелось удостовериться, что он не идет за нею. Она увидала его в некотором отдалении: он шел по той же дорожке, по которой шла и она, — шел, наклонив головку и старательно обстругивая какую-то палочку, — он не потерял из вида своей тети.
Ей вдруг представилось, будто это маленькое существо несравненно сильнее ее самой; она почувствовала страшную усталость и изнеможение и бросилась на землю, прислонившись спиною к стволу старого бука.
Мальчик подвигался все тем же тихим шагом, продолжая обстругивать свою палочку. Женщина лежала и смотрела на его маленькие, тоненькие ножки в темносиних чулках. С тупою, механическою восприимчивостью она заметила, что правую ступню он заворачивал внутрь, как-то лениво качая ножку на каждом шагу. Она вглядывалась в маленькую, худенькую, наклоненную фигурку в матросской курточке с синим кантом и потом взор ее остановился на детском личике под мягкою, загнутою вверх касторовою шляпой.
Мальчик был совершенно поглощен своим занятием, и на его нежных, бледных чертах лежало выражение полного покоя. На минуту женщиной овладел суеверный страх: этот ребенок не был похож на других детей; ей почудилось, что он послан к ней из какого-то неведомого мира. Потом она пришла в себя; испуг был вызван ее собственным болезненным настроением. То, что она видела перед собой, было ничто иное, как детская беспечность и безмятежность.
Мальчик подошел к ней, стал на колени в траву и, не поднимая головы, продолжал свою работу.
— Эйнар!
Он поднял на нее свои ясные глазки, в которых светился вопрос, и перестал строгать.
— Почему ты не отстаешь от меня?
— Мне мама велела.
Бледное лицо исказилось горечью и унижением. Значит, ее стерегут, как помешанную! — Она приложила руку к пульсу, — Глупцы, неспособные понять, что она приняла холодное, спокойное решение! Презренные черви! Жалкие сурки! Да, они готовы влачить бремя бесцельного, бессмысленного существования, готовы влачить его все дальше и дальше и им в голову не приходит сбросить его навсегда! Мало того, они еще посягают на свободу других! — и на чертах ее промелькнуло выражение гадливости и отвращения.
— Как сказала тебе мама?
Он опять опустил палочку и ножик, чтоб взглянуть на тетку.
— Мама сказала: тетя больна, не отходи от тети, может быть, ей что-нибудь понадобится.
Он говорил медленно, с явным старанием передать слово в слово приказание матери, и пристально глядел на тетку, как бы для того, чтоб прочесть на ее лице, хорошо ли она поняла его и уверена ли она в том, что он сказал правду.
— Мне ничего не надо, — произнес неприветливый голос.
— Ну что-ж, я, все-таки, останусь здесь, — ответил ребенок, тихо радуясь тому, что может быть полезен.
— А разве тебе не хочется вернуться к той скамейке, где у тебя была тележка?
— Нет, я теперь придумаю что-нибудь другое.
Она пролежала несколько минут в тягостном молчании, точно прикованная к своему месту, между тем как малютка хлопотливо перебирал сухие листья и хворост. Ей казалось, что она ненавидит его. Но она не могла оторвать глаз от этих тонких, маленьких членов и от нежного личика, сохранявшего даже во время игры это не детское выражение сосредоточенности.
Она встала.
— Ты так далеко прошел, что, наверное, устал. Лежи здесь и играй.
— Нет, отчего-ж и мне не пойти? Я могу идти, сколько тебе угодно, тетя.
Он уже был на ногах, готовый пуститься в путь вместе с нею.
Она поняла, что ей до самого вечера не избавиться от своего доброжелательного мучителя, что ей остается только одно — постараться провести это время насколько возможно сноснее. Когда ей сделалось ясно, что она должна ждать, ее негодование на мальчика как будто немного смягчилось. Он топтался возле нее на своих слабеньких ножках и, чтобы помочь ему идти поскорее, она протянула ему руку. Он тотчас же всунул в нее свою и они пошли рядом, не говоря ни слова.