– Я не собираюсь! Но… Марин, я вспыльчивый. Ну, ты же видела. Но отходчивый. У нас та еще семейка – такой крик порой стоял! Все темпераментные. Так что ты не обижайся сильно, если я вдруг орать буду, ладно? Я, конечно, попробую не орать, но не ручаюсь.
– Ладно. А я…
– Что?
– Ну… Знаешь, когда… когда… В общем, перед этими днями. Я сильно нервничаю и… Господи, просто не верю, что говорю с тобой об этом, кошмар какой-то!
– Перед критическими днями, что ли? Ну и почему не говорить-то?! Марин, я вообще-то женат был, знаю, как женщины устроены! И что, сильно крышу сносит?
– Ну да.
– Так сегодня-то – может, тоже из-за этого?
– Не знаю. Не похоже. У меня должно было в деревне начаться, как раз, когда… Но не началось. Из-за стресса, я думаю, у меня уже так случалось. Так что у нас все впереди.
Но ни Марина, ни Лёшка даже и предположить не могли, что именно ждет их в эти «критические» дни.
– Ничего, переживем! Ты меня заранее предупреждай, чтобы я к тебе в бронежилете подходил, и все будут живы.
– Ладно, я табличку прицеплю: «Осторожно, окрашено!»
Леший засмеялся:
– А я тогда две прицеплю, на спину и на грудь, напишу: «Я тебя люблю!»
– Не надо, – Марина улыбалась. – Я выучила!
– Вот и хорошо. Марин, не переживай. Ты вдумайся: мы с тобой только второй день вместе. А ты хочешь, чтобы все гладко было.
– Второй день?! Не может быть!
– А ты говоришь! Ничего, прорвемся! Вот узнаем друг друга получше – легче станет. Иди ко мне. – Леший усадил ее на колени, обнял покрепче. – Все будет хорошо. Я тебе обещаю.
– Как я устала! Этот омут, он не отпускает, держит…
– Я знаю. Это пройдет. Мы справимся.
– Знаешь, мне иногда так страшно…
– Ну что ты, маленький, чего ты боишься?
– Мне сон снился…
– Какой?
– Так ужасно. Сначала все мирно – мы сидим с тобой, чай пьем. Уютно, тепло. Потом я начинаю просыпаться – во сне. И все постепенно тает: стены, стол с чашками, ты. И я понимаю, что все это – яркое, живое, радостное – мне только снилось, а на самом деле я лежу на дне, в толще черной воды, и сон этот – смертный.
– Господи, Марина!
– А сегодня это наяву было.
– Как наяву?
– Вот сейчас, когда я испугалась.
– И как?
– Знаешь, так странно, будто реальность начинает расползаться – плывет, двоится, тает как горячий воздух над асфальтом. И открывается все другое, страшное. И опять я на дне, в омуте…
Лёшка обнял ее так, что затрещали косточки, защищая от этого темного хаоса, вползающего в душу, от нее самой, себя потерявшей.
– Ведь я же существую, правда? Я живая, да?
– Ты живая, ты есть, мы с тобой вместе, я не дам тебе пропасть, все будет хорошо, все будет хорошо, все пройдет. Все пройдет. Я тебя вытащу! Вытащу…
Долго целовал, гладил по голове, а потом все-таки спросил – уж больно жалко было ее «долгих» лунных волос:
– А косу ты давно отстригла?
– Это я на сороковой день. После Дымарика. Тоже сон приснился: как будто мы с ним едем в машине, я хочу выйти – вышла, а распущенные волосы дверцей прихлопнуло, держит. Я кричу ему: дверцу открой, не видишь – волосы прищемило! А он смотрит и на газ нажимает. Ну, проснулась, подошла к зеркалу. И обкорнала. Потом парикмахерша ругалась.
– Жалко…
– Ничего, отрастут.
«Это Дымарик ее держит, – решил Лёшка. – То за волосы держал, а теперь так. Жить ей не дает, не пускает. И оттуда достал – из прошлого. Из омута».
– Если бы можно было начать все с чистого листа, – тихо сказала Марина. – Если бы забыть все! Я думала: та прежняя Марина осталась в омуте. А я – новая, другая. Нет, она все равно во мне.
Она словно читала его мысли.
– Марин, это невозможно. Придется так и жить с этим грузом, что делать. И хочешь, да не забудешь.
У него мелькнула мысль: может, рассказать ей? И станет легче? Или не станет? Мало ей, так еще и он свой груз добавит! Свой омут. А, хватит разговоров! К черту!
Он опрокинул ее на спину и поцеловал. А дальше уже ничего не видел, не помнил, только чувствовал, как отзывается она на любое его прикосновение. И любил ее, как в последний раз, неизвестно кому доказывая: это моя женщина. Моя. Моя… И когда она закричала, выгнувшись под ним – понял, что победил. Моя женщина. Глядя на него из-под полуприкрытых век, еще вздрагивая всем телом, Марина простонала:
– Что ты со мной делаешь?..
Нависая над ней, опираясь на руки, мокрый, задыхающийся – прошептал:
– То-то же! – поцеловал и рухнул рядом, а потом, отдышавшись, сказал: – Знаю я, что с тобой делать! Тебя надо из постели не выпускать, чтобы лишних глупостей не думала! Ай!
Марина его укусила.
