Заснуть Леший опять долго не мог: ветер разогнал тучи, и луна светила в окно, заливая комнату белесым светом, а встать и прикрыть штору было лень. Все думались медленные, печальные думы: ладно, пусть будет как есть! Может, Марина пока и не любит его, а просто цепляется слабыми руками, спасаясь из черного омута. Неважно, что движет ею: страх, одиночество, вина, жажда жизни, отчаянье, жалость, благодарность… Неважно! Все равно. Лишь бы была. Лишь бы дышала рядом – теплая, сладкая, близкая, родная… единственная. И постепенно от этих мыслей на Лешего навалилась такая тоска, такая черная мгла! Черная мгла, черная тень прошлого. Вспомнил вдруг: потому что очень больно карп становится драконом! Да, больно.
Леший знал: эта тоска, крепкая, как царская водка, мучает его еще и оттого, что ушел утренний живописный раж – все прошло, пока он разбирался с Мариной. У него бывали порой такие творческие припадки, когда – умри все живое! – ему нужны были только кисти и краски, и Леший писал, пока не начинал уже просто валиться от усталости. Не всегда в результате получались какие-то шедевры, но иногда очень даже приличные работы. Он знал сам про себя, что он вовсе не Левитан и не Репин, но художник хороший, профессионал – его работы неплохо покупались в Измайлове и в салонах, и он много работал, не дожидаясь, когда на него снизойдет вдохновение: шел и писал то, что видел, без особенного упоения или страсти. Просто работа. Писал он вполне реалистичные портреты, среднерусские пейзажи и натюрморты – особенно хорошо у него получалось прозрачное стекло, да и свет он умел передать как никто.
Леший всегда отталкивался от натуры, но теперь его вдруг стали мучить видения каких-то странных, даже несколько сюрреалистичных картинок, необычайно ярких. Началось это еще в деревне. И этот нелепый сон, приснившийся в поезде, про карпа-дракона, все время стоял перед глазами, требуя воплощения на холсте. Но сейчас ничего нигде не возникало и не мерещилось. Вообще не хотелось писать. Совсем. Такое тоже бывало, и это мучительное состояние он переживал очень тяжело, придумывая себе массу срочных дел, а если их не находилось, мог часами уныло валяться на диване, без конца наигрывая на гитаре одну и ту же мелодию, пока мать, наконец, не устраивала ему скандал.
Леший вздохнул и мрачно подумал, что теперь придется как-то объяснять Марине, почему он не хочет ее рисовать, после того, как столько приставал к ней с позированием, а то она опять подумает что-нибудь эдакое. Боже, какая тоска! Ему захотелось взвыть, как волку, и он с силой сжал пальцы в кулак, вонзив ногти в ладонь. Марина вдруг забормотала что-то, повернулась, прижалась к нему мягким теплым телом, обняла и спросила совершенно сонным голосом:
– Зачем ты грустишь, а?
– Затем, что всякий зверь после наслаждения печален. Об этом должна знать даже такая мелкая зверушка, как ты.
– Сам ты зверушка…
Она опять заснула и даже легонько захрапела – очень смешно и трогательно, заставив Лёшку тут же умилиться. Но рука Марины, лежащая у него на груди, ожила – он взглянул: глаза закрыты, дышит ровно… Спит? Спит! А ее теплая ладошка, как маленький зверек, ползла по Лёшкиному телу, ощупывая пальцами и принюхиваясь: по груди, по плечу, потом опять вниз, к животу… Он напрягся, еще раз посмотрел, прислушался – да нет, спит! Спит – но губы шевелятся: шепчет что-то. Ее пальцы коснулись завитков волос внизу живота – он совсем перестал дышать, но рука снова скользнула выше и легла ковшиком ему на сердце, которое стучало уже так, что того гляди – выпрыгнет! Что ж такое-то?!
Под ладонью постепенно стало горячо, а сердце застучало реже, спокойней – а потом пальцы сжались горстью, как будто собрали что-то, и Марина, подтянув руку к своей груди, свернулась около него клубочком и замерла. А он вдруг осознал, что тоска-то – ушла! Нет ни капельки, ни зернышка, ни одной черной кляксы – ровный теплый свет в душе, словно Марина своей нежной рукой всю тоску собрала. Леший осторожно, чтобы не разбудить, взял ее руку, разогнул кулачок – сонная рука упала безвольно. Только с ладони всплыла и растаяла в серебряном от лунного света воздухе черная дымка. Леший обнял Марину, ткнулся носом в волосы – и когда же отрастут! Пахнет… надо же, никакой не осенью, а липой цветущей! Июль, жара, липы цветут, пчелы жужжат. Лето. Любовь.
С позированием, как и предполагал Леший, ничего не вышло, и они занялись обустройством жизни: двигали мебель, кое-что выбрасывали, в общем, вили гнездо. Гнездо они вили в маленькой комнате, а в большой сделали Лёшке мастерскую, как он ни упирался.
– Нет, ты посмотри! – уговаривала его Марина. – Если в маленькой комнате делать, то там только ты с мольбертом, а больше ничего и не уместится! И ты наверняка распространишься в коридор, на кухню и в ванную! А так – все твое хозяйство будет в одной комнате.
– Мое хозяйство всегда при мне!
– Вот ты только об одном думаешь!
– А ты – нет?
– Лёшка! Прекрати!
