– Марин, да правда это! Я годам к двадцати пяти перебесился, скучно стало, уже не любую хотелось, а свою, особенную. Единственную. Душа надобна, понимаешь? – Он вздохнул, потом пропел голосом Вадима Козина со старой пластинки: – «Только ты никому не рассказывай, что душа лишь тобою полна, что тебя я в косыночке газовой…»
Марина засмеялась:
– Боже ж ты мой, ты такой же сумасшедший, как я!
– Палата номер шесть, точно. Ну? Еще будем отношения выяснять или пойдем шашлыки есть?
– Пойдем…
– Эй, влюбленные! – закричала им с опушки Татьяна. – Вы чем занимаетесь? К вам подойти-то можно?
– Давай!
Татьяна подошла, посмотрела на них:
– Ой, боже… Горе с вами. Там Серёжка обижается: шашлыки стынут, водка выдыхается! Пошли!
– Водка выдыхается, кошмар!
Леший убежал вперед, а Татьяна заглянула Марине в лицо:
– Ты как?
– А! И сама замучилась, и Лёшку мучаю, и тебе вон досталось!
– Да ладно. Любишь ты его, только и всего. Вы же пока притираетесь друг к другу – тяжело, конечно. Мы, знаешь, сколько с Серёжкой притирались!
– Тань…
– Ну, спроси уже, спроси. Рассказал он, как дело было?
– Тань, я не понимаю! Ты говорила – влюбилась, и что ж, тебе не обидно было, когда он тебя…
– Отшил-то?
– Ты не страдала?
– Ой, Марин… Я иной раз прямо не знаю, как с тобой разговаривать. Ты так переживаешь, так серьезно ко всему относишься. Мне даже стыдно, ей-богу! Ну, не такая я, как ты! Я простая, как пять копеек! Влюбилась, а он не хочет – и что теперь? Вешаться? Думаешь, он у меня один был? Нет, я не спала со всеми подряд, но чего ж не погулять-то? Как ты свою половинку найдешь, сидя дома за печкой? С первого-то раза редко кто попадает!
– Это верно… Тань, а как ты поняла, что Серёжа – твоя половинка?
– Серёжка-то? Ой, это вообще цирк был! Он же застенчивый, не хуже тебя. Такой смешной, нелепый – я сначала фыркала. Длиннющий, худой, нескладный…
Татьяна рассказывала, а сама улыбалась – и Марина улыбалась, на нее глядя.
– Первый раз целовались – он мне ногу отдавил! Как наступил своей ножищей! А уж когда он букет в крапиву зарыл…
– Зачем?
– Да свидание у нас было в парке каком-то, он букет купил. Пока шел, под пиджаком прятал, а когда на скамейку сел, стыдно стало с цветами сидеть. Мне-то он сказал – чтобы не завяли. Прямо! И припрятал в тенечке среди лопухов и крапивы, а где – забыл. Я пришла, опоздала, как положено, а он в лопухи: сейчас, говорит! Я думаю: что ж такое-то? Что он там потерял?!
Марина уже хохотала вовсю.
– Вылезает – нате вам, букет! Руки все обстрекал крапивой… Посмотрела я на него: господи, он же пропадет без меня! Ну и все. А Леший… Марин, я его очень люблю, он словно брат Серёжкин, понимаешь? Я так его жалела!
– Жалела?
– Конечно. У нас с Серёжкой все хорошо сложилось: семья, дети, а Леший все один, дурью мается. А потом, Марин, он-то не скажет, а я скажу: это сначала он за девушками бегал, а потом уже от них!
– Почему?
– Да потому что охотились за ним – парню почти тридцатник, жениться пора – вот он и заметался. Та ему не хороша, эта не годится! Так и метался, пока… в Стельку не вляпался! Ладно, ты лучше скажи: как у вас-то? Все хорошо?
– Хорошо, – сказала Марина и покраснела – до слез.
– Ты что?
– Нет, все-таки я дура…
– Да чем же ты дура?!
– Вспомнила: хвалилась тебе, как он целуется… А ты лучше меня знаешь…
– Марин, ну что ты, перестань! Ничего я не знаю! Я забыла это все, честно тебе говорю. Ну, хочешь, я у тебя прощенья попрошу, за то, что сто лет назад было, хочешь? Господи, как же ты жить-то дальше будешь? Нельзя так. Что ты все в прошлом копаешься, мучаешься. Живем-то сейчас! А сейчас Лёшка от тебя с ума сходит, я же вижу! Никогда он таким не был, уж поверь.
– У меня воображение слишком хорошее… Я как представлю…
– Да ты бы свое воображение в мирных целях применяла. Ты лучше про себя с Лёшкой картинки представляй, а не про кого-нибудь.
– Тань, да мне никаких картинок не надо. Я и так… как с цепи сорвалась.
– И давно пора! А что, сильно разбирает?
– Не то слово…
– Ну и хорошо! Лёшка, поди, только радуется.
– Ну да, ему-то чего не радоваться! А я… не привыкла. Так… мучительно…
– Э, подруга, могу тебя утешить – пройдет со временем. Потом жалеть будешь. Просто у вас сейчас такое время – медовое. Дорвались друг до друга.
– Думаешь?
– Конечно. Я как родила – все забыла. Серёжка, бедный, уж так вокруг меня плясал – а мне и не надо ничего. Потом-то вспомнила, но уже такого накала не было. Ладно, пошли, а то мужики все сожрут, они такие.
И Марина, и Алексей давно уже успокоились, а Татьяна все вздыхала, глядя на них: господи, ну нельзя так любить – на разрыв сердца! И, не выдержав, даже поплакала тихонько в сторонке, но Лёшка заметил и подошел:
– Ну вот, теперь эта ревет! Ты-то чего?
– Жа-алко! Мне вас жалко! Сумасшедшие вы совсем. Надо вам ребенка. Чтобы разбавить вас, а то нельзя так.
– Надо, – сказал Лёшка с тоской.
– Лёш, да ты не расстраивайся – все у вас получится! Маринке успокоиться, поправиться немножко надо. Ей так тяжело последние годы дались – в аду жила, сама мне сказала. Одни глаза от нее остались. Ты посмотри на нее!
