«Сколько же ненависти в людях! – думала она, – Раньше я этого не замечала. А может, светлые чувства просто не такие заметные? Не такие «громкие»? Нежность – она же не кричит о себе!» И тем дороже были редкие мгновения, когда Марина видела среди серой мглы солнечный проблеск любви. Иногда она походя, даже не всегда осознанно, творила маленькие чудеса: у одного пассажира метро вдруг прекращалась трехдневная головная боль, другой вспоминал безнадежно забытое имя, третий чувствовал прилив сил и удивлялся, почему это жизнь с утра казалась ему такой мрачной?
Марина никак не могла научиться отличать реальную речь от той образной информации, которую получала при помощи своего нового «ви́дения», и то и дело попадала впросак. Однажды в метро она обрушилась на сидевшего рядом безобидного с виду толстяка: «Как вам не стыдно! У вас жена беременная, а вы себе такое позволяете!» Пассажир залился краской и вытаращился на нее в полном изумлении, а ей пришлось выскочить на первой же станции… В общем, от этих сверхъестественных способностей пока что было больше проблем, чем хоть какой-то пользы, и Марина недоумевала: почему они проявились именно у нее? Она всегда была необщительной, мало интересовалась другими людьми, ее порой и обычная-то речь раздражала, а тут еще чужие мысли, эмоции! Зачем это ей? Для чего?
Незаметно они с Лешим прожили вместе целый месяц, каждый день которого можно было считать за год, настолько круто замешано было их совместное житье-бытье. И не признаваясь в этом самим себе, они оба устали. Марина совершенно не привыкла к такому постоянному и тесному общению, у нее не оставалось и минуты для себя: просто посидеть в тишине, полениться, почитать книгу. Какая книга! Они все время, свободное от Марининой работы, проводили вместе, а если Леший бывал чем-нибудь занят, Марина тут же засыпала, наверстывая ночи, наполненные любовью.
Марина тяжело переносила вдруг проснувшуюся в ней несколько истерическую чувственность: в первый рабочий день она еле дожила до дома и просто потрясла Лешего своим пылом, даже не заметив, что они занимаются любовью на новом месте! Пока ее не было, Лёшка успел купить кровать и кое-что переставить в квартире, так что, очнувшись, Марина долго не могла понять, где находится.
А Леший устал сдерживаться. Дома он давно бы уже от души поругался с матерью, выпустил пар, а с Мариной это было никак не возможно: она пугалась, когда он просто повышал голос, хотя старалась этого не показывать. Лёшка устал от переживаний из-за Марины, его угнетало, что он никак не найдет постоянную работу и не может сдвинуться с места в собственном творчестве: по-старому он писать уже не мог, а по-другому не получалось.
Тревога и тоска постоянно висели над ним синей грозовой тучей, и он уже пару раз ловил себя на мучительном желании напиться. Оба скрывали друг от друга свое взаимное недовольство, и накапливающееся раздражение грозило неизбежным взрывом, так что тот «критический день», которого с опаской ждала Марина, стал поворотным днем их общей истории. Они поругались прямо с утра. Не то чтобы на самом деле поругались… Алексей не разбудил Марину, как обычно, и она проспала. И завтрака не было – так как Марина работала, то хозяйством обычно занимался Леший, но в этот день на него наконец-то напало желание писать, и он, забыв обо всем, работал в мастерской. Марина заглянула к нему, а он рявкнул, чтобы не лезла под руку – у него по-прежнему получалось плохо. Марина обиделась и ушла, не выпив даже кофе. На улице проезжавшая машина обдала Марину водой из лужи, в метро ей отдавили ногу; на работе горел план, а Марина не успевала вычитать текст; Жужелица была несносней обычного, телефон звонил не вовремя, и все вокруг раздражало так, что стакан с карандашами то и дело летел на пол, а Жужелица уже всерьез рассказывала всем желающим, что у них в комнате завелся полтергейст!
К вечеру Марина достигла той стадии раздражения, когда окружающим действительно впору надевать бронежилеты. В таком состоянии она приехала домой, где Леший все так же безуспешно пытался работать. Ужина не было, как и завтрака, Марина похватала что-то из холодильника, к Лёшке не стала и соваться, а уселась на кухне, достав принесенные с работы рукописи, одну их которых надеялась за выходные вычитать, но сама взялась за вторую – и постепенно увлеклась, забыв обо всем.
