– И не надо особенно понимать в живописи. Нужно понимать художника. Это очень сложный процесс – рождение картины. Мастеру нужно время, особое состояние души, настрой, вдохновение, в конце концов. Это не считая таланта, а Алексей, несомненно, талантлив. Вы как раз и должны вдохновлять, и мне кажется – уже вдохновляете.
– Да? – Марина задумалась.
Ей как-то до сих пор не приходило в голову, что от нее что-то зависит, да и Лёшкино занятие живописью она не воспринимала всерьез. Вдохновлять? Ну да, как он тогда загорелся ее писать, в первый день! А потом сник. Нет, эскизов он понаделал множество, но без особого энтузиазма, а до холста дело так и не дошло, да ему и некогда – какой-то шкаф реставрирует…
Валерия с легкой улыбкой смотрела на задумавшуюся Марину:
– Как тебе пирожные? Да ты не попробовала! Ничего, что я на «ты»? Возьми, они совсем некалорийные, с зеленым чаем.
– С зеленым чаем?
– Крем из зеленого чая. Не знаю, как уж они это делают. Впрочем, тебе не надо задумываться о калориях.
На прощанье Валерия сказала им с Лёшкой очень серьезно:
– Берегите друг друга.
Марина с Лёшкой шли пешком по Никитскому бульвару, а Валерия долго смотрела им вслед – сначала из окна, а потом следила внутренним взором: «Ну что ж, вот я и нашла. Наконец нашла. Это именно то, что надо. Идеальный случай. Такая пара подобралась! И художник обещающий, и девочка сильная. Что-то в ней есть особенное. Пожалуй, даже у меня этого нет. Но ничего пока не умеет. Ну что ж, немножко поработать, и все получится. Надо их пригласить на выходные, присмотреться получше…»
– Как тебе Валерия? – спросил Лёшка у Марины. – Правда, необычная?
– Просто потрясающая! А сколько ей может быть лет?
– Ты сама сколько дашь?
– Не знаю… За сорок?
– Как же! Это ее мужу сорок, а Валерии уже за пятьдесят.
– Не может быть! Надо же! Послушай, а тебе не показалось, что она?..
– Что?
– Да нет, это я так. Ничего.
– Мне показалось, что ты ей очень понравилась. Меня она ни разу чаем не поила.
– А тебе завидно, что ли?
– Да прям. Больно надо. Пошли лучше денежки потратим! Хочешь, в ресторан сходим? А то я за тобой и не ухаживал, как положено.
– А как положено? В рестораны водить? Да ну, пойдем лучше пирожных купим или тортик, а? И дома чаю попьем? А то у твоей Валерии пирожные какие-то были… несущественные! Растаяли – и как не ела!
– Да никакая она не моя! Ладно, пошли за тортиком.
Марина не рискнула говорить с Лешим о том, что ей примерещилось у Валерии – она даже себе самой боялась признаваться, что способна на такие странные вещи, как… чтение мыслей, например! Когда с ней случалось что-нибудь подобное, она страшно пугалась, а в последнее время случалось все чаще и чаще. Она подозревала, что и Леший замечает: иногда он так странно на нее смотрел, особенно, когда Марина отвечала ему что-нибудь, не глядя. Порой, задремывая в метро, она вздрагивала от лавины разнообразных голосов, перебивающих друг друга, а в другой раз, рассеянно уставившись на кого-нибудь, вдруг ясно слышала, о чем он думает.
А бьющаяся то и дело посуда? Та чашка, разбившаяся в самый первый день – она раскололась прямо у нее в руках, еще до того, как упала на пол! И на работе: однажды ни с того, ни с сего грохнулся металлический стакан с карандашами, стоявший довольно далеко от края! Карандаши раскатились, и Жужелица с приятельницей, которые уже битый час трындели у Марины над ухом и довели ее до белого каления, отвлеклись на собирание карандашей, а потом и вовсе ушли. Жужелица – Лидия Петровна Жужелкина – была особа на редкость неприятная: мало того, что она заговаривала всех до умопомрачения, она еще распускала злобные сплетни и злорадствовала по каждому поводу. После смерти Веры Анатольевны Марине пришлось сидеть с ней в одной комнате – еще счастье, что Жужелица не засиживалась на рабочем месте, курсируя по издательству в поисках новостей.
А царапины? Царапины у Лёшки на плече, которые она по-кошачьи зализала в самую первую ночь? Наутро от них не было и следа!
Иногда Марине казалось, она сходит с ума.
И вот теперь – Валерия! Марина чувствовала – она такая же…
После общения с Валерией Марина стала лучше справляться с новыми способностями, словно та что-то настроила у нее внутри, переключила какие-то кнопочки – и машинка заработала. Марина чувствовала себя как человек, который прожил всю жизнь, не слыша звуков, и вдруг внезапно обрел слух. Однажды в детстве ей заложило уши, и мама повела к врачу – тот через большую жестяную воронку лил в ухо теплую воду, чтобы вымыть серную пробку. После этого три дня она слышала так, как будто только родилась: звуки царапали по мембране, и она зажимала уши ладошками. Так и сейчас – на нее просто обрушился шквал чужих эмоций, чувств, образов – «звук» нарастал постепенно, как при повороте ручки регулятора громкости на радиоприемнике. Потом она научилась не слушать, но все равно что-то прорывалось, самое «громкое» – и чаще всего это были всплески злобы, гнева, раздражения, зависти и ревности.
