Как могла ему прийти в голову мысль, что в Айваре Таурине он видит повторенный образ собственной молодости? Если бы Лидум взглянул на свои немногие юношеские фотографии, сбереженные Ильзой, это странное чувство стало бы ему понятным.
— Лейтенант Тауринь, — не удержался на этот раз Лидум, — скажите, мы с вами не встречались где-нибудь до войны? Мне все время кажется, что я вас где-то уже видел.
— Кажется… нет, товарищ военный комиссар… — ответил Айвар, покраснев до ушей. — Такого случая я не помню.
— Тогда я вас, наверно, путаю с кем-нибудь другим, — сказал Лидум. — Сколько вам лет?
— Двадцать шесть.
— Двадцать шесть… — задумчиво повторил Лидум. — У меня был сын. Ему теперь тоже было бы двадцать шесть лет…
Айвар не осмеливался обратиться к нему с вопросом, он чувствовал, что дольше скрываться и лгать этому чудесному человеку — своему отцу — не в силах.
Через минуту они расстались, Ян Лидум ушел вперед, проверить остальные роты батальона: не слишком ли они растянулись, не оторвались ли друг от друга. Часа через два они должны были прийти на исходные позиции. В такое время военком батальона должен находиться среди своих людей и чувствовать, как бьется сердце каждого стрелка и командира, — он должен успокоить нетерпеливых и вдохнуть новую силу и бодрость в уставших, а вот сам он не смеет быть ни слишком горячим, ни слишком медлительным.
Дни и ночи не прекращался гул великой битвы. С каждым днем линия фронта удалялась от Москвы на запад. На одном из секторов этого фронта, плечом к плечу с русскими, украинцами, грузинами, казахами, сражалась Латышская стрелковая дивизия. После первого огневого крещения прошло уже две недели, и теперь собравшиеся у костров бойцы разных дивизий заводили разговоры о самых ярких моментах битвы, об отличившихся бойцах и рядом с первыми гвардейскими соединениями, кавалеристами Доватора,[28] пехотинцами генерала Панфилова,[29] упоминали и латышских стрелков.
Две недели… Но что это были за недели!
Если бы Анне, Айвару, Юрису Эмкалну или Яну Лидуму пришлось описать все, что они видели и пережили за это время, каждый из них мог бы более или менее ясно и последовательно передать только несколько эпизодов из слагавшейся в те дни огромной эпопеи, озаренной красотой мужества, преодоления трудностей и геройства.
Первая братская могила, которую с помощью взрывчатки приготовили саперы в окаменевшей земле рядом с большаком… Убитых и раненых стрелки видели и раньше, но увидеть искалеченного или навсегда умолкнувшего боевого товарища, с которым еще недавно шагал рядом в строю и бросался в атаку, — это совсем другое, и этого никогда не забудешь… Первый уничтоженный своими руками враг… Первая советская деревня, которую ты с товарищами освободил из кровавых рук фашистов… Эти события запечатлелись в памяти каждого воина на всю жизнь. Человеческая душа содрогалась до самых глубин, и в сознании возникало новое — человек обретал новые качества. Он больше не вздрагивал, когда мимо со свистом проносилась пуля врага; услышав в воздухе особый звук, он сразу определял, что это мина, и он мог сказать, откуда она летит, в каком месте упадет, и спокойно принимал такое положение, при котором возможность ранения осколком была наименьшей. На самом поле боя, при непосредственном соприкосновении с врагом, воин уже не подчинялся внезапным порывам — ни ярость, ни страх не затемняли его сознания и не толкали на необдуманные шаги; как каждый выполняющий тяжелую, сложную и ответственную работу человек, он взвешивал все, мгновенно учитывал обстановку и делал то, что было в ту минуту единственно правильным.
— Не тот герой, — напоминал Ян Лидум своим стрелкам, — кто не вовремя ухарски вскочит и становится живой мишенью для вражеских пуль, а герой тот, у кого хватает выдержки и силы воли в самом трудном и сложном положении сохранить ясность ума и действовать целеустремленно даже, когда нет больше никакой возможности что-то сделать.
Все эти качества теперь приобрел и Айвар. Когда полк получил приказ перейти в наступление, роту, в которой служил Айвар, оставили в резерве, и как это ни было горько, пришлось с этим примириться. Через день Айвар участвовал в освобождении какой-то деревни и с лихвой наверстал упущенное: в этом бою воин мог до конца показать не только свою храбрость и презрение к смерти, но и боевое уменье. Пока две другие роты вели лобовую атаку, лейтенант Круминь провел свою роту в тыл врага. Стрелки, под прикрытием берегов небольшой речки, по-пластунски продвинулись на полкилометра и достигли дороги, связывающей неприятеля с тылом. Почувствовав угрозу окружения, укрепившийся в деревне фашистский батальон дрогнул и в панике побежал. На улицах деревни и на дороге остались в снегу сотни гитлеровских трупов. Освободителям деревни досталось много трофеев: несколько орудий, тяжелые минометы, автомашины и склад боеприпасов.