«Слегка помятый», ага! Да на нём живого места не было — левая рука в гипсе, синяки вокруг глаз, одна бровь заштопана… И вдобавок он явился вдрызг пьяный! Самое смешное — всё это сошло бы ему с рук, если бы он не наследил на ковре — роскошном белом бабушкином ковре. «Мне все равно, где ты пропадаешь и с кем пьешь! — орала она так, что стены тряслись, — но чтоб дома все было чисто! Мало мне одного Эйба, язви его в кость! Если превратился в свинью — иди в хлев, проспись! И не вздумай мне перепутать хлев с гаражом! И чтоб ковёр к утру снова был белым!».
Клятвенно пообещав исправиться, отец, как обычно, подпряг к работе меня. Когда все уснули, мы скатали ковёр и прокрались в ванную, где распределили роли: я, забравшись внутрь, поливал ковёр горячей водой, а отец выбирал его на себя и шуровал щёткой, используя край ванны в качестве стиральной доски. Но скоро мы с ним поменялись: я оттирал ковёр щёткой, на полу, а отец похрапывал, устроившись в ванне. Впрочем, я был не в обиде, потому что по итогам даже подзаработал — выморщил у него пятёрку за обещание молчать, что ковёр чистил не он.
— А из-за чего вы подрались? — спросил я поскорей, чтоб отец не вспомнил про ту пятёрку. — Поспорили?
— Ага, — кивнул он, прилаживая воронку к горлышку одной из помоечных… в смысле, авторских бутылок. — Об истории. Представляешь: они не хотели признавать нашей роли в победе над странами Оси во Второй Мировой!
Это прозвучало так, будто Железная Ти заговорила вежливо. Я, наверно, чем-то выдал своё удивление, потому что отец слегка обиделся:
— Ну да, об истории… А что? Думаешь, раз я не кончал колледжей, то спутаю высадки в Нормандии и в Заливе Свиней, или «Бурю в пустыне» с Панамской операцией? — он ловко, не глядя начал наполнять бутылку нашим «отменным пойлом». — Вот и они так думали, но я их уел: рассказал им, как твой прапрапрапрадед на Тихом воевал. Представляешь: русские вообще не в курсе той войны, сколько там погибло крепких кораблей и хороших парней! Ладно хоть, Тимотей Фостер тогда прихворнул, а то оказался бы с другими бедолагами на Гуаме. Не хлопай глазами — дай новую бутылку!
Я исполнил его просьбу — а он продолжал:
— Представляешь, русские думают, что мы сразу Бомбу скинули — будто бы не было ни Мидуэя, ни Гуадалканала… Тот, который со мной спорил, всё слюной брызгал: только и можете чужими руками, да издалека! Ну я ему и приложил — доказать обратное, и на меня его друзья кинулись, а уж на них — все остальные, потому что вроде как нечестно бить впятером одного! Потом в больницу меня возили за свой счёт, а после даже устроили otvalnaya!
— Чего устроили?
— Otvalnaya — ну, когда все напиваются на прощанье. Договорились снова на «Дистиллери» встретиться — они туда каждый год приезжают по работе. В общем, мировые оказались парни! И я подумал: раз они столького не знают о нас — может, мы тоже не знаем чего-то о них? Думаю подучить этот их язык, чтобы в следующий раз общаться поближе, слушать их разговоры…
— Подслушивать, что ли? — вздохнул я.
— Прислушиваться! — отец наполнил очередную бутылку, отставил её и взял у меня новую. — Когда хочешь кому-то что-то продать, его неплохо бы сначала узнать, ведь так? Так что держись меня, сын, учись! Обещаю, что сделаю из тебя человека!
Я угрюмо кивнул. Это точно, сделает… вот только какого? Подавальщика бутылок? Подметальщика сцены? Мне хотелось повидать мир, хотелось приключений — таких, каким поначалу представлялась эта поездка в Техас… Но оказалось, это так себе приключение — разливать самогон по бутылкам, собранным на помойке. Нескоро последняя из них была заполнена; и лишь тогда отец позволил мне отдохнуть, а сам уволок бутылки в пустокуб, к закупорочной машине.
Усталый и недовольный, я улёгся спать. Кто ж тогда мог знать, что уже назавтра мои самые смелые мечты о приключениях сбудутся — а потом начнут сбываться и страхи!
***
— Собирайся, Марти, — разбудил меня отец. Мне снилось, что я подаю ему бутылки… но, продрав глаза, я увидел, что по крайней мере от этого избавлен. Все они уже стояли в коробках, нарядные: отец закупорил их новыми пробками, наклеил наши «фирменные» этикетки… и кое-где, кажется, поверх старых. Я не стал обращать на это его внимание — по-любому ответит что-то вроде: «Закос под самопал — высший пилотаж!» Тем более, на этот раз закос явно удался.
Взяв одну бутылку, я в этом убедился: новая этикетка — золото с зеленью — представляла старика, забалдевшего над кружкой; взгляд его был ещё осмысленным, но уже «поплыл». За правым плечом у старика простёрлось кукурузное поле; за левым виднелся силуэт крепкой старухи со скалкой. Надпись поверх этого безобразия гласила: «Old Abe: limited edition».
— Деду бы понравилось! — вырвалось у меня.
— А то! — отец аж расцвёл. — Для него и стараемся! Ну ладно — давай уже, одевайся. И не забудь умыться. И причешись! Сегодня нам с тобою надо выглядеть на все сто: там, куда мы направляемся — вечный праздник!
— А куда мы направляемся? — впереди ждал Хьюстон, это понятно… но Хьюстон — огромный город, там много всего. — И что за праздник? Большая Неделя?
