— Когда-то ты знал об этом свойстве моей памяти: я очень плохо забываю всё, что касается меня лично. Например, я прекрасно помню вкус и запах твоей кожи. Или могу с миллиметровой точностью нарисовать созвездие из родинок, которое у тебя вот здесь, — Кай приложил ладонь к левому боку. Побледневший Влад машинально скопировал жест. — Но так же я помню год без писем и то, как долгие часы мучительно умирал в пыльной общежитской комнатке, когда узнал, что ты был в столице целых пять дней и нашёл время встретиться со всеми, кроме меня. Не получится порезать память, как киноплёнку, оставив только нужное. Поэтому — нет.
— Умница, я… я тогда был малолетним дурнем, захлебнувшимся свободой и заграницей. Я испугался инаковости наших отношений, решил начать заново, как… — Влад осёкся.
—…как нормальный, — продолжил Кай. — Я понимаю. Но если простить — значит забыть, то так я не умею. Извини.
Тишину повисшей паузы раздробило урчание проснувшегося холодильника.
— Хотел бы я изобрести машину времени, — Влад рассматривал потолок, слегка покачиваясь на стуле, — отправиться в прошлое…
—…и настучать себе по маковке. Да, я бы тоже не прочь.
— Мне настучать?
— Тебе-то за что? Ты меня влюбляться не заставлял.
— Слушай, а возвращайся в большую науку! Будем вместе работать над темпоральными перемещениями, глядишь, и придумаем что-нибудь. Отхватим по Нобелевке на брата и по памятнику перед МГУ.
— Памятник мне без надобности, но вот насчёт премии я подумаю. Адрес оставь, куда писать в случае согласия.
— Умница, — Влад растроганно посмотрел на него, — какой же ты всё-таки необыкновенный! И какой же я дурак, что потерял такого друга.
Кай хмыкнул. Снова взял в руки чашку, покачал, чтобы по стенкам заскользили янтарные блики.
— Звучит так, будто ты мне завидуешь. Напрасно: необыкновенности только всё усложняют. Будь обыкновенным, Влад, и живи счастливо — больше мне нечего тебе пожелать.
***
Во вторник Костя всё-таки заставил себя прийти на алгебру. Все сорок пять минут он жутко нервничал, но урок прошёл на удивление гладко. Перекличку Кай Юльевич делать не стал, отвечать Велесова тоже не вызывал — держал слово, в общем. К концу недели Костя пообвыкся в новой обстановке и даже смог на математике смотреть куда-то ещё, кроме как на доску и в тетрадь.
Внешне учитель не изменился: тот же полосатый пиджак, очки и зализанные назад волосы. Взрослый человек с незаконченной диссертацией. Только в какой-то момент Костя заметил, как математик подсматривает в листочек прежде, чем вывести на доске очередной зубодробительный пример, и вздрогнул непонятно от чего.
«Это врождённое, Велесов. Кто-то умеет сочинять стихи, а я — математические задачки».
За ужином он так долго ел свои любимые спагетти с сыром, что мама не на шутку встревожилась.
— Костенька, ты не заболел? — она потрогала лоб сына. — Вроде бы не горячий.
— Просто аппетита нет. Мам, а ты не знаешь, отчего у людей может талант пропадать?
— Талант?
— Ну, стихи там сочинять. Или музыку.
— Хм. Сходу как-то ничего в голову не приходит. Сильное душевное потрясение? Но, кажется, наоборот, такие встряски полезны для творчества. Я где-то читала, что многие поэты специально старались влюбляться несчастливо, чтобы потом излить чувства в стихах.
— В принципе да, для этого стихи годятся. — «А вот логарифмические уравнения — не особенно».
— Откуда, вообще, такой вопрос?
— Да так, подумалось вдруг. Спасибо за ужин, — Костя встал из-за стола. — Пойду домашку делать.
Очередная толстая тетрадь по алгебре подошла к своему логическому завершению. Велесов полез в стол за новой и неожиданно обнаружил в ящике давно прочитанный второй том «Фейнмановских лекций». «Я разве его не вернул?» — вот ведь незадача. Оставить книжку у себя в надежде, что о ней все забыли? Как-то некрасиво. Отдать после урока? Объясняй потом Марьяне с Анечкой, что за дела у него с математиком и при чём тут физика. Отнести к нему домой, оставить у порога и позвонить? М-м, вариант.
— Мам, я скоро приду!
— Подожди, ты же уроки хотел делать?
— Я мигом, а потом буду делать. Честное слово! — Костя захлопнул дверь и резво поскакал вниз по ступенькам. Чем быстрее он закончит неприятную миссию, тем целее будут нервы.
Казалось бы: положить и позвонить. Однако уже поднимаясь на третий этаж, Велесов понял, что сделать так будет даже не трусостью, а низостью. Мол, я вас терпеть ненавижу, подавитесь своей книжкой. «А он мне, между прочим, после расставания с Анечкой сопли вытирал. И провожал потом, и прогулы не стал отмечать, и…»
Так как? Позвонить и отдать в руки? Костя всё ждал, что заговорит внутренний голос, но тот молчал: решай сам. И Велесов решился.
На первый звонок ему не открыли. Костя с минуту простоял не дыша, пока не понял, что дальше ждать бесполезно. «Может, я плохо нажал?» — он позвонил во второй раз. По ту сторону двери раздалось явное пиликанье, но ответом снова стала тишина. Вот тут Велесов перепугался не на шутку: вторник, девятый час вечера — Кай Юльевич должен быть дома!