В третий раз он держал кнопку нажатой до тех пор, пока медленно не досчитал про себя до пяти. Отпустил, стиснул книгу побелевшими от напряжения пальцами. «Ну давай же, открывайся!» Дверь открылась.
— Велесов?
— Здрасьте, Кай Юльич, я не помешал, я не поздно? — Костя частил, глотая окончания слов оттого, что сердце вдруг вздумало из груди переселиться непосредственно в горло.
— Нет. Зайдёшь?
— Д-да.
Математик отступил вглубь квартиры.
Порог был рубежом, Рубиконом, но вряд ли Костя об этом думал, когда сделал шаг вперёд, как стало для него обычным за последние полгода. В прихожей было темно, и он рефлекторно щёлкнул выключателем.
— Я совсем про вашу книжку забыл, вот хотел вернуть, — он протянул многострадальные «Лекции», впервые посмотрел учителю в лицо и растерял все гладкие, продуманные фразы.
Он видел разного Кая Юльевича: официального, серьёзного, дурашливого, понимающего, сердитого. В очках и без очков, в костюме и в нелепом пуховике. Но только не такого: с «вороньим гнездом» на голове, в мешковатой застиранной одежде, с тёмными кругами вокруг воспалённых глаз, с грустно опущенными уголками бескровных губ.
«Как же так, он ведь совершенно обычный в школе! Совсем как всегда!» Вот только математические примерчики больше не импровизирует.
— Книжка? Ах, Фейнман! — учитель аккуратно забрал у Кости свою собственность. Положил на телефонный столик. — Спасибо, что занёс.
— Да не за что, — в общем-то, всё. Можно с чистой совестью прощаться и идти домой. — Кай Юльевич, я ещё хотел сказать… Я больше на вас не сержусь.
Математик даже не побледнел, а посерел, слегка качнулся и рефлекторно опёрся рукой о стену.
— Кай Юльевич! — кинулся к нему напуганный Велесов.
— Нормально, нормально, — тот вскинул вторую руку в защитном жесте, и Костя остановился, будто налетев на невидимую преграду. — Сам понимаешь, возраст. Печень не та, сердце пошаливает, галлюцинации вот ещё.
— Какие галлюцинации?
— Слуховые. И, возможно, зрительные.
— Это я галлюцинация?! Ну спасибочки! А книга ваша тоже глюк?
— Книга? Хм, — Кай Юльевич кое-как выпрямился и снова взял томик в руки. Полистал. — Нет, книга настоящая.
— Отлично. Продолжите логическую цепочку сами?
— Велесов, — с почти прежней, ласково-угрожающей интонацией протянул учитель, — и давно ты старшим хамить начал?
— С кем поведёшься, — буркнул Костя. Он и сам чувствовал, что его слегка занесло на повороте.
— Итак, ты действительно здесь и действительно сказал, что больше не сердишься?
— Да.
— Потрясающе.
Помолчали, разглядывая друг друга.
— Вам чаю сделать? — наконец спросил Велесов, которому чем дальше, тем меньше нравился внешний вид математика.
— Сделай.
— А вы вообще ужинали сегодня?
— Хороший вопрос, — Кай Юльевич задумчиво потёр переносицу, — вроде бы нет. Точно, я вчера ужинал, а сегодня нашлись дела поважнее.
— Это из-за них вы не сразу открыли?
— В смысле, не сразу?
— Я три раза в дверь звонил.
— Серьёзно? М-да, давненько меня так из реальности не выдёргивало. Впрочем, не суть важно. Я, кажется, что-то слышал насчёт чая?
— Слышали, слышали, — Костя почти снял пуховик, как вдруг сообразил: — Ох, я же обещал маме, что быстро!
— Раз обещал, то иди, — Кай Юльевич говорил рассудительно-ровно, но тени у него на лице вдруг сделались глубже.
— Я завтра в гости приду, хорошо? — сострадание толкало Костю на какие-то совсем уж дурацкие обещания.
— Хорошо, — математик немного посветлел.
— Как сегодня?
— Как захочешь.
— Вы только из реальности больше не выпадайте, ладно?
— Постараюсь.
— И поужинайте.
— Подумаю над этим.
— Подумайте. До свидания? — Костя взялся за ручку двери.
— До свидания.
«Вот на что я подписался? — мысли скакали безумными белками, пока Велесов не столько шёл, сколько бежал домой. — Но его нельзя было так оставлять. Это же ужас, что такое: без ужина, звонка не слышит, под глазами — круги, как у панды!»
«Ты его и вправду простил?»
«Похоже».
«Из жалости?»
«Не знаю! И вообще отстань, я уже пришёл почти».
Голос замолчал.
«Из жалости? — вопрос вспомнился, когда Костя поудобнее устраивался в постели под пуховым одеялом. — Ну, и поэтому тоже. Хотя, наверное, всё равно ненормально прощать такие вещи». Память послушно подкинула не картинку даже, а ощущение: тёплое прикосновение к губам. Такое… застенчивое, что ли.
Конечно, они с Анечкой целовались. Это было безумно приятно, волнующе и каждый раз — как событие. «Интересно, а он многих целовал?» — Костя моментально отловил нелепую мысль за хвост, раскрутил в воздухе и постарался выкинуть подальше из головы. Глупости, вовсе ему не интересно! Только отчего так помнятся эти ресницы: длинные, густые, как у девчонки, с загнутыми вверх концами? Костя сердито перевернулся на другой бок. Чушь какая! Сегодня, например, он никаких ресниц не заметил.
Зато заметил чернильное пятно на правой руке. Между большим и указательным. И пальцы — худые, нервные, с чётко выраженными суставами.
«Пропади оно пропадом, никуда я завтра не пойду!»
***
Конечно, он не придёт. За ночь сиюминутные порывы улягутся, и Велесов поймёт, что умудрился брякнуть огромную глупость. В том числе и про прощение.