Майке становится все более враждебно настроенной по отношению к родителям, хотя держится довольно пассивно и замкнуто. Она избегает контакта, реже выходит на связь, а то и не перезванивает. Она не может объяснить родителям почему, поскольку сама с трудом находит слова. Когда Майке рассказывает родителям о своем участии в группе против смены климата, они с интересом слушают ее. В следующий раз, когда они разговаривают по телефону, родители уже купили книгу на эту тему и сообщают Майке о своих выводах. В их городе тоже есть группа активистов, и девушка может сходить туда, когда приедет в следующий раз. Майке отнюдь не рада этому приглашению. По телефону она уклончиво отвечает: «Мне некогда. Надо учиться».
Но при нашей встрече Майке очень злится:
— Меня так расстраивает, что мои родители тоже стали бороться со сменой климата! Они никогда раньше этим не интересовались! — Она замолкает, успокаивается, маятник ее внутреннего конфликта качается от желания сепарироваться к чувству вины. — Я не понимаю, почему меня это так расстраивает. На самом деле здорово, если они узнают о климатических проблемах.
Полагаю, Майке воспринимает вроде бы дружеское предложение своих родителей как попытку через участие в климатическом движении вернуть ее в семью. Для девушки, очевидно, было большим облегчением знать, что у нее есть что-то свое, никак не связанное с семьей. Я делюсь этими мыслями с Майке:
— И вы так злитесь, поскольку вам кажется, что ваши границы нарушены.
Раньше в подобной ситуации Майке замкнулась бы в себе, на все согласилась, как будто она обязана принимать все, что говорят другие. Сейчас она пытается самоутвердиться и впервые осознаёт эту динамику. Но это не значит, что она уже освободилась от оков вины.
— Именно так я себя и чувствую: мне нельзя иметь ничего своего. Но, как вы и говорите, мне опять становится жаль родителей. На самом деле они просто не хотят терять связь со мной, желают быть частью моей жизни. И теперь я думаю, какая же я неблагодарная дочь.
У меня складывается аналогичное впечатление: чем больше Майке дистанцируется от родителей, тем больше они чувствуют себя отвергнутыми. Они словно зависят от ежедневных звонков девушки, как будто это единственный способ избежать чувства покинутости и одиночества. Родители добиваются внимания дочери, и это вынуждает ее сохранять дистанцию путем грубого отказа. Но это повлечет за собой чувство вины, поэтому она предпочитает избегать таких мер, оправдывается, пропадает. Это, в свою очередь, тревожит родителей, и они еще больше настаивают на контакте.
Какое-то время Майке еще жалуется на родителей. По крайней мере, ей удается сказать им, что она больше не хочет участвовать в их разборках. И они, кажется, понимают: «Просто скажи, что с тебя достаточно, — и мы перестанем с тобой об этом говорить». Родители сами начинают воспитывать в себе чуткость, чтобы не выходить за рамки, не возлагать на нее ответственность за восстановление ее границ, а следовательно, они тоже стараются преодолеть чувство вины.
В рождественские каникулы Майке приезжает домой всего на несколько дней. Совместное празднование утомляет ее: она все время остается уставшей и напряженной. По крайней мере, спустя долгое время она хорошо поговорила с братом.
Начинается новый год, и наш первый год терапии скоро подойдет к концу. Майке добилась значительного прогресса. О депрессивных симптомах она сообщает гораздо реже, хотя конфликт с родителями все еще тяготит ее. Как будто у нее «навсегда связаны руки». Я часто расспрашиваю ее о жизни родителей. Но она всегда тут же уходит в глухую оборону, говоря, что ей «не хочется иметь дело с проблемами родителей». Как будто моя просьба означает, что они теперь займут место Майке на сеансе. А ведь психотерапия — то, что Майке делает исключительно для себя. Скорее всего, девушка мало что знает о своих родителях.
Они оба росли в 1970-е, и, вероятно, у них было непростое детство. Мать происходит из семьи учителей, что с самого начала повлияло на ее жизненный путь.
— Но я не лучше, тоже учусь на учителя.
О семье отца она знает еще меньше: только то, что он вырос в протестантском пасторском доме. Дед уже умер, он был пастором. Отец воспитывался «в строгости», но подробностей она не знает.
— Разве тебя не интересует история твоих родителей? — спрашиваю я. — Это и твоя история тоже.
— Нет, не интересует, — резко и немного вызывающе говорит Майке. — Ну, вообще-то мне интересно. Но дома с родителями никогда не было возможности поговорить о таких вещах. Всегда странная атмосфера.
