Мама Шади — очень ухоженная женщина. Вместе с ней в кабинет проникает запах духов, несколько навязчивый, но не неприятный. Ее темно-каштановые волосы распущены, темные глаза обрамлены оправой квадратных очков. Лицо гладкое и безупречное. Но есть в нем что-то жесткое, бездушное, будто все ее внимание направлено только на определенную цель, как через глазок прицела.
Шади стоит ровно там, где его поставила мать. Она поправляет на нем скособоченную кофту, что не вызывает у мальчика никакой реакции. Как восковая фигура. «Пойдем, Шади», — зовет его мать. «Садись же» звучит как приказ, и мальчик следует ему, как марионетка. И на стуле Шади сидит почти неподвижно, глядя куда-то в невидимую даль. Как будто он ничего не замечает вокруг. Не аутизм ли у него? Не поэтому ли сотрудники детского сада отправили женщину ко мне? На мои попытки поздороваться с ним, узнать его имя и установить первый контакт Шади никак не реагирует. Лишь по глазам я могу понять, что он меня слышит: они настороженно следят за мной.
— Я не знаю, что делать, — начинает Алия без долгих предисловий. На ее лице читаются тревога и даже нарастающее отчаяние. По ее словам, с Шади «только проблемы». Вообще он всегда был веселым мальчиком, играл целыми днями, любил петь песни, проявлял любознательность, всегда допытывался: «Мама, а почему то? Мама, а почему это?» Но в последнее время все куда-то пропало. Появились трудности в детском саду. Воспитательница говорит, что с недавних пор он начал мочиться в штаны, держится особняком, играет сам с собой. Словно других детей вообще нет. «Только этого нам еще не хватало», — добавляет Алия. Ее явно беспокоит что-то еще. Она говорит так быстро и много, что я едва могу вставить слово.
Семья приехала в Германию два с половиной года назад. Их родной язык — арабский. «Но мы стараемся все время говорить по-немецки, — рассказывает Алия, словно оправдываясь. — И у нас хорошо получается. Я начала учить немецкий до переезда сюда. Еще до войны у нас здесь жили родственники и я на год приезжала работать няней. Это очень облегчило жизнь. Мне было важно, чтобы мы как можно быстрее вернулись в нормальность. Хотела лучшего будущего для своих детей, чем в Сирии, понимаете?»
Сирия… Я вздрагиваю. Перед глазами встают картины военных действий, разрушений. У меня уже есть опыт лечения посттравматического синдрома. Но пациентов, бежавших от гражданской войны в Сирии, у меня еще не было. То, что я слышала от своих коллег, удручает.
Потом Алия рассказывает мне, что и правда бежала с тремя детьми от войны. Тогда Шади не исполнилось еще и четырех. Старшим девочкам было 8 и 14. Это оказалось крайне сложно, но им повезло. До того как война пришла в их родной город, они перебрались в Ливию. Там, приложив недюжинные усилия, в основном благодаря дяде, который с семьей уже несколько лет проживает в Германии, им удалось получить разрешение на въезд в Европу и наконец прибыть в Германию. Она знает, что без связей семьи ничего бы не вышло. От других способов бегства она сразу отказалась, потому что слышала множество ужасных историй.
Алия ничего не говорит об отце Шади. Поначалу маленькое семейство жило у дяди Алии. При его поддержке им удалось встать на ноги. Вскоре Алия должна была пройти интеграционные курсы, а пока подрабатывала в народной школе в качестве преподавателя для говорящих по-арабски иммигрантов. Кроме того, по выходным она трудится в ресторане. В Сирии она была учительницей английского языка. Сил и времени она тратит много, но едва сводит концы с концами. Алия с детьми живет в пристройке для постояльцев в доме дяди. Дом находится в маленьком городке. Часто женщина очень поздно возвращается домой, когда Шади уже спит. Тут я понимаю, что мальчик мало общается с матерью и постоянно борется за выживание. Алию ни на что не хватает, кроме преодоления трудностей жизни. Мне стыдно, что я не была достаточно сговорчивой, когда мы обсуждали время сеанса. Но ничего о своих затруднениях она по телефону не рассказывала. Мне пришлось додумывать. Вот как важно было Алие достичь определенного статуса в новой стране, добиться успеха собственными силами и ни от кого не зависеть.
— Вы пережили невообразимо трудные времена, — замечаю я.
— Да, — соглашается Алия. На мгновение в кабинете повисает тишина, и мне кажется, что напряжение женщины нарастает. Мне хочется сказать или спросить что-нибудь в таком духе: «Что вы пережили в Сирии? Что с отцом Шади?» Но что-то удержало меня от этого. Я чувствовала внутренний блок.
— Как у вас самой дела? — спросила наконец я.
Алия вопросительно смотрит на меня, и ее лицо словно каменеет:
— Это не важно.
— Полагаю, последние годы вы жили, крепко стиснув зубы. Вы делаете все, чтобы оставаться на плаву.
На это Алия отвечает:
— И мне это удается. А знаете, что мне помогает?
Алия цитирует арабскую поговорку на немецком, она звучит так: кто жалуется на свои беды, на того сваливается еще больше неприятностей.
