Понимание этого дает мне надежду увидеть в увлечении Майке перспективы. Какими бы сложностями и комплексами оно ни было отягощено, ее поколение открыто выражает свое «нет», пусть даже пока не зная, где выход. Разрешение социальных конфликтов — это не задача психотерапии. За полтора года наших с Майке встреч она добилась существенного прогресса, прежде всего в плане самоощущения. Что она с этим будет делать, зависит только от нее и не входит в задачи психотерапии. Она больше не находится в депрессии, активно занимается своей жизнью. Теперь важно, чтобы она сепарировалась и от меня, чтобы я не превратилась в очередную родительскую фигуру, которая связывает ее по рукам и ногам. Наша совместная работа заканчивается летом второго года терапии. Некоторые темы до сих пор остаются открытыми, например страх Майке перед обязательствами, особенно когда дело касается романтических отношений. Однако, пройдя психотерапию, человек не перестает сталкиваться с конфликтными ситуациями, скорее ищет их.
Майке теперь может сама решать свои проблемы и не нуждается в моей помощи.
Она решила сначала поездить по Европе.
— А потом посмотрим. Я хочу продолжить обучение, но, возможно, выберу другой предмет. География подошла бы, она ближе к тем темам, которые меня интересуют. Возможно, я продолжу осваивать профессию учителя, но опять же в другом месте. Я пока не знаю где.
— Вам не нужно решать это прямо сейчас, — говорю я, — все дороги открыты.
Звонок. Я не сразу отвечаю: у меня как раз подходит к концу сессия, а через пару минут начнется следующая. В трубке раздается гортанный голос явно молодой женщины. Она говорит с акцентом, трудно определить каким: она пытается скрыть его, стараясь как можно правильнее произносить слова. Она сообщает, что звонит из-за сына. Есть проблемы. В детском саду пригласили специального педагога, который мог посмотреть мальчика, но потом женщине сказали, что случай слишком сложный и педагоги сада не справятся. Поэтому ей посоветовали обратиться к психотерапевту. Она очень обеспокоена: сыну шесть лет, скоро он пойдет в подготовительный класс школы. В детском саду считают, что мальчика надо отдавать в специализированную школу, но женщина не хочет этого. Слышно, что она сердится, когда все это рассказывает. Она говорит быстро, дыхание сбивается. Хотя ее рассказ меня заинтересовал, мне пора заканчивать беседу. Женщина хочет еще что-то добавить, но я перебиваю ее, предлагая назначить предварительную встречу. Нам еле удается найти подходящее время, так что под конец я уже раздраженно интересуюсь, ей от меня что-то нужно или наоборот. «Как зовут вашего сына?» — спрашиваю я, прежде чем положить трубку. Но ничего не могу разобрать из-за помех. Вдруг в трубке раздается громкий детский возглас — скорее крик. После короткой паузы женщина возвращается и быстро сворачивает разговор, словно не хочет, чтобы его услышали. Это озадачивает меня, остается смутное ощущение угрозы. Но тут раздается звонок в дверь — пришел пациент.
Уже через неделю я знакомлюсь с Шади и его мамой Алией. На дворе январь. Оба появляются на пороге моей клиники, плотно укутанные в теплые зимние одежды. Когда они раздеваются и проходят в кабинет, я поражаюсь, насколько бледным и худым выглядит Шади без куртки. Хрупкий ребенок, которого за руку вводит в кабинет мать. Большие темные глаза и коротко подстриженные черные волосы, взъерошенные, словно он только что поднялся после сна. В руках у него фигурка героя комиксов. Вообще-то Шади — милый ребенок, но грязь под ногтями, пустой взгляд, засохшая слюна на подбородке вызывают недоумение. Я почти боялась к нему прикоснуться, будто что-то в нем заставляло меня держаться от него подальше. Непроизвольное чувство, неожиданное и неприятное для меня самой, ведь я ко всем посетителям моей клиники стараюсь быть одинаково открытой. Однако в психоанализе быть открытым — значит воспринимать любые эмоции в стенах терапевтического кабинета, не только приятные. И в ходе работы с детьми все начинается с моих ощущений, необъяснимых и непонятных.
