– Вы мне потом ответите, – буркнул он и побежал искать Куркова – жаловаться. Но в этот миг, ровно в четверть восьмого, город потряс мощный взрыв, положивший конец полянинским сомнениям и внесший и его имя в список героев начавшегося вторжения.
Для господина Пита все было ясно. Ясность для разведчика – понятие двойственное, она предполагает общее видение, но должна подкрепляться статистикой. Питу было ясно, что русские «созрели». Еще в середине декабря он отправил в Штаты сообщение, что Советы готовят штурм. Но когда агент, близкий к источнику в советском Генштабе, сообщил о масштабной переброске войск на юг, а наблюдатель в Кабульском аэропорту – о приземлении «миротворцев», когда из Праги в Москву отправился Кармаль, а из Москвы исчезли сразу несколько крупных чинов военной разведки и госбезопасности, когда Кабул тем временем стал наполняться странными геологами, больше интересующимися госучреждениями и городской топографией, чем полезными ископаемыми, – Пит, отмечая эти приходящие сведения галочками на графике временно-событийной развертки и видя, как сгущаются, собираются в хищную стаю графитовые птички, как зависает эта грозная стая над цифрой-жертвой на оси абсцисс, уже с 99-процентной вероятностью готов был утверждать, когда и как русские начнут дело. Один процент ошибки он по-стариковски отдавал случаю. «Поправка на ветер маловероятна», – говорил он, призывая эвакуировать из Кабула до конца декабря сотрудников посольства США, вывезти документацию, свернуть легальную агентурную сеть.
Однако Вашингтон не желал настораживать русских и в ответ слал свои слепые инструкции: принимать повышенные меры, не покидать посольство, усилить охрану дипмиссии. И так далее и так далее – из справочника они эти инструкции выписывают, что ли? А потом вывозить стало поздно – Пит понял, что Советы намерены прорвать целку не двадцать девятого, не двадцать восьмого, а уже двадцать седьмого числа. «Быстрые ребята», – подивился он. Единственное, что успел сделать представитель ЦРУ, – это утром двадцать седьмого убедить посольских наглухо заложить окна мешками и забить двери досками, хоть посол возражал так, будто его самого собирались заколачивать в гроб. Испуганное лицо дипломата доставило Питу небольшое мстительное удовольствие, перевесившее разочарование от известия, что британцы заколотили свои окна куда раньше, еще в ночь, снова показав коллегам по НАТО, кто здесь, на Востоке, лучше умеет читать по звездам.
В Вашингтоне тем временем все еще шли дебаты. Предметом их был, конечно, не Афганистан – и конгрессмены, и военные, и сотрудники ЦРУ, и прочие граждане и гражданки столицы, да, впрочем, не только столицы, а многих городов, городишек и ранчо этой уважающей права и жизни своих граждан страны спорили о том, как им поступить с мусульманским лидером аятоллой Хомейни и его распоясавшимся, отбившимся от рук революционным народом. Мало им одной беды – коммунизма, так теперь новое чудище появилось – революционный ислам! Нужно было вызволять попавших в беду заложников и в то же время нельзя было давать слабину, выдавать шантажистам спрятавшегося в США жалкого иранского шаха. А потому ждали прихода Рейгана, обещавшего объяснить Хомейни с помощью доступных любому упрямцу аргументов, как тот не прав. Тех аргументов, которых боялся исчерпавший себя миролюбец Картер. «Исчерпавший себя» – вот до странности точный оборот речи. Политики и дипломаты еще ждали исхода игры в злого и доброго следователей между уходящим Картером и приходящим Рейганом, аналитики Пентагона и ЦРУ еще взвешивали разные варианты действий, а войска уже готовились к масштабной переброске в Персидский залив.
Настроение у Грега Юзовицки было поганое. Во-первых, его мучила печень, а найти врача в мертвое рождественское время было даже сложнее, чем индюшку. Джингл беллз, джингл беллз – тра-та-та-та-та… Во-вторых, почище печени его организм отравляла жена, заявившая, что плевать ей, в конце концов, на чужого персидского шаха, что своя жизнь все-таки дороже и что Грегу пришло время если не о ней, то хоть о дочери подумать, а то растет без отца…
