Что чему служит причиной? Отчего кончается, когда исчерпывается народный вождь? (Революционер, диктатор, фанатик, лидер – враги и друзья называют это по-разному, и пусть, потому что это не позиция, не желание и даже не воля – это судьба.) Исчерпывается ли вождь сам в себе тогда, когда начинает сомневаться в харизматическом смысле собственной жизни? Или яд подозрения отравляет деятельный организм как раз тогда, когда его объективное время подходит к концу и народ, и соратники начинают видеть в нем уже не харизму, а серую обузу? Ведь Тараки кончился не тогда, когда побоялся раздавить по всей стране мулл, а когда пожаловался в откровенной беседе, что тяжко вершить революцию, храня нравственную высоту. «Может быть, по этой высоте нас и будут судить потомки? А? Вдруг по ней? Не по делам, а по взятым высотам духа? Как Робеспьера?»
Амин тогда ничего не сказал в ответ, а лишь отметил про себя, что Учитель кончился, исчерпался. «По делам, Учитель, по делам будут судить, – сказал он. – Иначе и браться не стоит. О другом им судить не дано. Как не дано жалким счастливым потомкам судить Прометея. Робеспьера – не дано. Тито – не дано. Сталина… Кому дано судить-мерять Сталина?!»
И вот теперь, через полгода после того разговора с покойным уже поэтом, 27 декабря 1979 года, за несколько быстротечных минут до обеда лидеру афганской революции стало думаться о том, как огромна, как нескончаема жизнь и какой узкой тропкой плутал он по ее широкому полю. Дочки, друзья, теплые, но не душные вечера у чужого моря-океана, которое не бывает чужим… Это что – и есть его нравственная высота, это и есть принесенная им жертва? Пусть так, но врагам не дождаться, когда он поддастся сомнениям и скорби по своей судьбе. Рука пока крепкая. Крепкая. Амин что есть силы сжал ладонь в кулак.
Подали обед. Было одиноко, хотелось хоть кого-то пригласить за стол. Хоть секретаря. Хоть верного офицера охраны.
Аппетита не было, и Амин отставил, не доел баранину, показавшуюся ему невкусной – повар явно перестарался с чесноком и тмином. Надо будет сказать секретарю, пусть наведут там порядок на кухне. Хм. О каких мелочах приходится думать!
После чая Амину стало худо. По всему телу вместе с горячей жидкостью растеклась сонливая слабость. «Вот в чем дело! Вот откуда эти мысли, вот откуда груз, – догадался он. – Просто заболел я!»
В слабости человек тянется от большого к малому, от далекого к кровному, к близкому. От любимых идей к любимым людям. Идеи не жалеют, они беспощадны и вечны. Это ты смертен и жалок в слабости. А люди могут прощать ни за что и любить ни за чем.
Хафизулла Амин собрался с силами и дошел до покоев жены. Там он упал на ковер и потерял сознание. На крики женщин прибежала охрана, а через полчаса во дворец примчались на микроавтобусе советские врачи, подполковники военно-медицинской службы, которых немедля послал к Амину Шакиров, лишь только прошел к нему звонок из Тадж-Бека – жена председателя, подозревая заговор, готова была доверить мужа лишь советским докторам.
Приняв Амина из рук рыдающих дочерей, подполковники споро взялись за дело, быстро определили, что причиной недуга стал яд животного происхождения, похожий на змеиный, и приняли необходимые меры. Еще через час жизнь Хафизуллы, казалось, уже была вне опасности, но врачи оставались во дворце, чтобы следить за состоянием важного пациента. «Руки. На руки», – приговаривал Амин во сне, ворочаясь на кровати, и называл по именам детей.
Во дворце воцарилась гнетущая тишина, и советские военврачи лишь молча переглядывались, вслушиваясь в доносящееся из-за приоткрытой двери бормотание. Им так и не суждено было понять, что за треск раздался в больничном покое, похожий на звук разрываемого бинта…
Положение Барсова после появления Полянина стало какое-то неопределенное. Никто его ни к какой группе не приписал, никаких новых функций не указал – просто из командира отряда он словно бы сам собой превратился в почетного командира. От этого бездеятельного почета Барсов крепко закручинился. Частенько ему вспоминались слова Старинова, на которые он раньше не обращал особого внимания. «Когда гонят – страшно, но не тяжко. Тяжко – когда на золотом поводу держат». Старинов, главный диверсант Советского Союза, знал, конечно, что говорил, пережив и Сталина, и Хрущева, и Брежнева, и Испанию, и Украину, и барский гнев, и барское равнодушие. Но чужим умом и впрямь не проживешь – Барсов не ведал, как справиться с нахлынувшей вдруг тоской.
Однажды ночью, во время короткого сна, к нему пришла мать. Она ничего не сказала, но гладила его по голове и крестилась часто и мелко. «Креститься не надо, мать», – убеждал он ее и с опаской оглядывался по сторонам, но та все штопала воздух щепоткой пальцев. После этого сна внутри у Барсова запахло серой. «Может быть, так пахнет душа, только обычно не замечаешь?» – задался он вопросом в следующую бессонную ночь.
