С утра Хафизулла Амин принял начальника Генерального штаба Якуба и выслушал его доклады о дезертирстве и об укреплении дальних, приграничных с Ираном и Пакистаном армейских группировок прибывающими советскими частями.
– В Кабуле мы держим ситуацию в руках, – говорил выпускник Одесского общевойскового военного училища и сжимал свой смуглый кулак. – В Кабуле они нам только мешают. Надо их сразу отсылать в гарнизоны – им там нипочем не разобраться, где лево, а где право. В гарнизоны, по хорошим дорогам. В Герат, в Фарах, в Кандагар. Оппозиция не решится выступить в столице, товарищ главнокомандующий.
Амин смотрел в черные глаза начальника Генштаба и силился угадать, говорит ли тот и впрямь лишь то, что хочет сказать, или намекает на то, о чем ему прожужжали все уши некоторые его приближенные – больно резво взялись за помощь Советы, больно в охотку шлют ему войска. Вчера вечером Амин впервые отказался принять начальника КАМа, родного своего племянника. Надоело выслушивать одно и то же. Теперь вот этот. Хитрец. Но лицо генерала Якуба не выражало ничего – ни тайной мысли, ни преданности, ни тревоги. Словно бежевым бархатом было обтянуто это лицо.
– Спасибо, товарищ Якуб. Я сегодня же встречусь с советскими представителями и решу этот вопрос. Будь после обеда в штабе, я направлю к тебе их военспецов. Продумай, кого куда, согласуйте – и пускай отправляются. Да, а Джелалабад что, не надо укреплять?
Амин не удержался, чтобы не поставить генералу напоследок мелкий силок. Джелалабад, как и Герат и Кандагар, был важнейшим транспортным узлом, лежащим на стратегическом пешаварском направлении, в непосредственной близости от пакистанской границы. Но, в отличие от Герата и Кандагара, Джелалабад был рядом с Кабулом. Почему Якуб не назвал его в числе городов, куда следовало направить русских? Потому что там и без них все в порядке? В этом председатель сомневался. Или потому что генерал давал понять: шурави от столицы лучше держать подальше?
– Джелалабад прикрывают наши отборные части. – Якуб задумался. – Все дело в том, что я не располагаю точными данными. Сколько частей перебросят с севера? Какие это части?
В голосе начальника штаба Амин уловил озабоченность и даже упрек. «А вы располагаете, товарищ главнокомандующий?» – будто спрашивал он. «Не знаю. И знать не хочу», – вдруг неожиданно ясно кто-то ответил внутри Амина. Этот кто-то, пренебрежительно машущий рукой на подробности государственной жизни, доселе не был ведом Хафизулле.
– К вечеру советские представители будут у тебя, – заверил председатель на прощание и повысил голос: – Мы раздавим всех наших врагов! Мы наступим на горло контрреволюционной гидре!
«Раздавим, задушим… Вот методы… – сам с собой выяснял отношения Якуб по дороге в штаб. – В этой стране давно уже никто не воюет по-настоящему. Все в коридорах решают. Была бы воля – сам бы отправился сейчас в Герат или Джелалабад из этой коридорной столицы. Учителя задушил, врагов раздавит… Танками раздавит, что ли? Как бы самого не придавили сейчас друзья-советчики. А Джелалабад мы удержим. Только знать нужно, кто с нами и кто против нас. Незнание – вот мать неуверенности. А неуверенность – главный враг любого войска».
После ухода Якуба Хафизулла решил сразу же пригласить к себе кремлевских советников, но все они как сквозь землю провалились. Председатель вспылил, наорал на секретаря. Как обычно, полегчало. К полудню во дворец приехал взволнованный срочным приглашением посол Шакиров, однако ничего толкового сказать не смог, лишь обещал разыскать армейское начальство. Шакиров выглядел растерянным, по всему было видно, что прибытие войск с ним не согласовывалось. Это успокоило Амина. Он предложил послу пообедать с ним, но тот отказался, желая как можно быстрее разобраться в происходящих непонятностях.
Оставшись один, Амин решил до начала трапезы поработать с бумагами, но буквы сливались в расплывающуюся по столу вязь. Он повелел принести обед в кабинет и в ожидании пищи задумался о жизни. О своей жизни.
Что-то серьезное случилось в ней. Уже случилось. Не где-то там, вовне, не в Москве, не в Кабуле, не в Исламабаде, а совсем рядом, в нем самом. Под сердцем повис такой груз, словно застряла в груди старая свинцовая пуля. Мысли, мысли, вот они, эти отлитые им самим смертельные снаряды. Никогда раньше не допускал их до себя, а теперь учуяли слабину, как шакалы, пошли на приступ. Шакалы.
