Снайпер залегшего плотно, распавшегося на мелкие группы мусульманского батальона в темноте сажал пули почти наугад, по широким черным окнам дворца. Различив в проходе силуэт, он – даже не он, а живущий в нем охотник – возликовал: наконец-то можно нормально приложиться к мишени. Цель он положил на редкость точно, с первого захода.
Барсов ощутил короткий удар в то самое место, где последние дни обрела средоточие душа. Как ртуть из разбившегося градусника, эта душа радостно выскочила в образовавшуюся дырочку, освободившись сама и освободив грудь. Барсов почувствовал, что он одинок, прав навсегда и счастлив. Его воин взял крепость врага. Ему больше никто не нужен, потому что он отслужил им всем, всем без единого исключения, прошлым и настоящим. И единственным, что отвлекало от наслаждения этим чувством, был усилившийся запах серы. «Солдат убил человека», – прошептал он, стараясь объяснить себе этот неприятный запах души, и успокоился. Мир стал маленьким, домашним, как деревенская изба. Он умер с улыбкой. Над его покойным лицом уже бежали, как гонимые ураганом черные облака, бойцы «Зенита» и «Грома», его бойцы.
Хафизулла Амин очнулся от грохота, от звона близко бьющегося стекла и воплей женщин. Он был очень слаб. Набитые ватой органы – ноги, руки, голова – не желали воевать, но сердце с усилием разгоняло по ним воинственную кровь.
Вот и думаешь, где у человека душа. После опытов Барнарда никто не скажет уже, что хранится она в сердце. После пересадки человеку печени свиньи ни у кого язык не повернется произнести, что самое сокровенное в нас, самое наше пресловутое «я», то ядрышко, что определяет наш лик вне мира материи, сидит, как вирус гепатита, в печенке. Нет, ученые люди говорят, что душа наша гнездится в мозгуе Только в мозге. Да, пройдет двадцать лет, и один врач из Кливленда решит проверить это опытным путем и начнет готовить пересадку здоровой головы к чужому мертвому телу. Он будет убежден, что душа человека весит в среднем 350 граммов и посажена Всевышним между ушами. Но хирург из Кливленда вряд ли узнает, что председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан не ощущал свой мозг и силой ума-души не мог восстановить уже порядок вещей в своем доме. Но когда он поднялся с постели, всклокоченный и дикий, когда он отцепил капельницу и шагнул из спальни в бар, взяв автомат из рук убитого, распростертого на полу охранника, его душа вознеслась от легкости счастья.
Сколько всего за нее цепляется, бедную! Недодуманные мысли, злые взгляды родителей, желания, которые не сбылись и оттого выросли в амбиции, которые реализовались… Многое, многое висит на ней ненужным хламом, как ракушки да тина на днище парусника, долго бороздившего волны. Только понимаешь это поздно. Смерть оставляет открытыми два оконца – в одно вылетишь птицей, скинув никчемушные тряпки. В другое – упадешь камнем, таща и в последний путь за собой свою долю, якобы предназначенную судьбой именно тебе. И тогда возникает вопрос к хирургу из Кливленда – если моему герою осколки пропорют печень и грудь, и он, бездыханный, рухнет на чудесный афганский ковер-самолет, и тут появитесь вы, коллега, и крюкастыми белыми руками, подобными рукам греческого бога, приставите его еще теплую голову к случайному телу – да вот хотя бы к телу охранника, чей череп разнесен был болванкой, призванной прерывать свободный лет самолетов, но использованной для военной цели под названием «Дуб», к телу, которое готово будет послужить хозяину еще один раз, – с какой душой оживет новый сей человек, собранный из головы самолюбивого тирана и мохнатого туловища верного его пса? Будет ли эта душа тащить все мании, гигантские планы председателя Амина, или полетит налегке, следуя памяти последней минуты, отпечатавшей освобождение от тела человека по имени Хафизулла? Полетит, как выпущенный из рук зеленый воздушный шарик – сколько б долго до этого его ни тянули к земле?
И если это окажется так, коллега, то я узнаю, опытным путем узнаю, что может быть спасена душа. Да и не спасена – не от чего ее спасать, не от кого. Руку лишь отпустить предержащую – и освободится она, вот ей спасение. И тогда поверю я, что может быть исправлено человечество. Хотя бы в теории. Пусть так. Что весь тяжкий грех сидящего в нас Злодея можно сплюнуть, как сухую пыльную слюну, в последнем выдохе перед полетом. Если только откажет голова, подчинившись змеиному яду. Если заснет мозг, эта серая пещера, по чьим лабиринтам, как вы утверждаете, доктор, скитается в потемках она…
Взяв в руки калаш, тяжелый полновесный калаш с гладкой выемкой деревянного приклада, слабый Амин ощутил бодрость и волю. Давно, давно уже не держал он оружие, давно не защищал близкое, понятное.
